Рейтинг@Mail.ru
Голубятня на Жёлтой поляне

1983 04 апрель

Голубятня на Жёлтой поляне

Автор: Крапивин Владислав

читать

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Перейти реку...
1
Желтый закат над рекой был громадный, но тусклый. В воздухе словно рассеяли медную пыль. Вода отражала закатное небо во всю ширину, от берега до берега.
Пароход натужно дышал котлами и шлепал по воде досками гребных колес. Яр стоял на нижней палубе, у сетчатых перил с обшарпанным спасательным кругом. Вода отваливалась от низкой пароходной скулы желтыми пластами.
В желтой воде была тоска. Она была везде — внутри Яра и вокруг. И не было ничего, кроме желтой тоски.
И быть не могло.
...Яр плохо помнил, как оказался на пароходе. Кажется, он сидел на берегу, на мокрой коряге, когда к нему подошли два бородатых матроса и один сказал с неловким сочувствием:
— Чего же так сидеть-то... Пойдемте, мы вас довезем до Чайной Пристани, а там видно будет.
Или это после сказали?
Да, сначала он долго шел по берегу, потом увидел пароход, приткнувшийся носом прямо к бурой крутизне глинистого откоса. Сел. С квадратного высокого мостика его окликнул пожилой капитан в мятой фуражке:
— Вы к нам? .
— У меня билета нет,— бессмысленно отозвался Яр.
— Это неважно. Купите здесь.
Яр машинально поднялся на палубу. Капитан сошел навстречу. Оглядел перепачканный костюм Яра.
— Вы из Орехова? Ступайте в четвертую каюту, там свободно.
«У меня нет денег»,— хотел сказать Яр, но не сказал. Потому что это не имело значения. Ничто не имело значения.
В каюте он долго сидел на узкой клеенчатой койке и смотрел, как рябит на стене отражение воды. Стукнули в дверь, вошел морщинистый и седоусый пассажирский помощник. Осторожно проговорил:
— Вы бы почистились... Потом побриться можно, у нас тут парикмахерская, мастер приличный.
— Ладно,—сказал Яр.
В тесной ванной кабинке он вычистил, как мог, пиджак и брюки. Он делал это механически. Думал он об одном: о чудовищной груде камней, земли и песка, в которую превратилась крепость. Даже не думал, а просто видел перед собой этот песок и эти камни.
...Как отчаянно он тогда метался среди кирпичных завалов. Как старался их разгрести, вгрызался в щебень, стремился собственным телом пробить тысячетонную тяжесть! Конечно, он вел себя не как скадермен. Он потерял от страха и тоски голову. Он понимал, что надежды нет, и не хотел это понимать, пытался окровавленными пальцами разгрести руины цитадели. Потом кинулся к городу.
Его остановили какие-то люди в комбинезонах. Остановили решительно, велели убираться— в город нельзя. Обозвали идиотом, когда он начал говорить о крепости. В городе погибли и ранены сотни людей, кто сейчас будет заниматься цитаделью! Там нужны десятки машин и годы работы.
Но, видимо, отчаяние Яра было таким, что два человека пошли с ним. С полчаса лазили по сыпучим глыбам обвала. Потом пожали плечами и оставили Яра одного.
Яр до рассвета разгребал осыпи. Пытался найти какую-нибудь щель, ход, лазейку. Среди кирпичей он увидел стоптанную ребячью сандалету. Алькина?
Она не могла быть Алькиной. Алька остался там, под десятками метров каменной толщи. Все остались...
А почему он, Яр, не остался?
Яр осторожно поставил сандалету на камень и стал спускаться к воде. Какой смысл разгребать камни? Если даже он чудом пробьется внутрь, то... То, что он найдет, уже не будет Алькой, Игнатиком, Данкой, Читой...
Яр долго брел вдоль воды и оказался на пароходе.
...Из кармана пиджака выпала тонкая кожаная книжица. Яр машинально поднял. Это был плоский бумажник. В нем оказалось несколько четырехрублевых ассигнаций и квитанция страхового общества на имя Я. Охты — видимо, Данкиного отца. То ли Данка специально сунула бумажник для Яра, то ли он лежал в кармане с давних времен...
«Вот и деньги на билет»,— механически подумал Яр и снова сунул бумажник в карман. И нащупал там какую-то жесткую бумагу. Вроде открытки. Это был фотоснимок. Тот, что сделали вчера в фотоавтомате. .Игнатик, Алька, Чита и Данка стояли с Яром живые-живые, веселые-веселые. И мысль, что теперь они растерты каменными глыбами, стиснула Яра новым отчаянием.
Он с полчаса стоял, прижимаясь лбом к острому косяку, и не было ни мыслей, ни дыхания, ни ощущений. Был только протяжный молчаливый крик. Вой тоски и боли. И он не приносил облегчения...
Потом Яр заставил себя выпрямиться. Стараясь больше не смотреть на снимок, опустил его в карман. Умылся. Сходил к парикмахеру, который сбрил отросшую за сутки щетину. Купил у пассажирского помощника билет. Ушел на нос парохода, на нижнюю палубу, и стоял там до вечера. Один раз подходил помощник, звал обедать в салон. Яр покачал головой. Больше его не беспокоили. Пассажиры то ли обходили Яра, то ли их не было совсем.
В мире осталась одна желтая тоска. Смесь боли и безнадежности. Яр никогда не думал, что может быть такая тоска.
Даже когда умерла мама, что-то светило впереди. Сквозь бешеное горе, сквозь режущее до крика отчаяние. Что-то оставалось в жизни. Хоть самую капельку. Потому что были друзья. Был Космос, о котором он мечтал. Была серьезная ласковая девочка Галка, которая утешала его, как раньше в тяжелые часы утешала мама...
Чтобы жить, человек должен любить. Кого-то или что-то. Яр любил. Сначала маму, а еще Славку, Димку, Валерку, Юрика. Потом Галку. Галинку, Галину... Заранее любил будущего Юрку. Галина не смогла понять этой любви и понять, что такое Космос, тоже не смогла. Юрка так и не родился, Яр ушел в бросок на Меркатор... Он продолжал любить: товарищей, тайны планет! и Пространства. Потом наступило время, когда товарищи стали уходить один за другим. Тайны Космоса оказались не важнее того, что осталось на Земле. Но и то, что осталось, ушло в прошлое. Что ж, Яр продолжал любить прошлое. А когда понял, что этого мало, в рубке крейсера появился Игнатик.
Это началась вторая жизнь. Судьба дала волшебную ниточку, ниточка связала Яра с теми, кому он по-настоящему нужен.
Судьба (или сказка, или Космос, или собственная печаль Яра) подарила ему светлоглазого Игнатика, похожего на Юрку, о котором он когда-то мечтал...
Яр говорил неправду вчера у очага. О том, что скоро уйдет. То есть он ушел бы на крейсер, но не насовсем. Вернулся бы на Планету. Он сам тогда этого не понимал, а теперь знал.
Но какой смысл знать это теперь?
Зачем он ушел из  крепости? Сейчас Яру казалось счастьем остаться с ребятами до конца. Хоть до какого конца. Лишь бы вместе...
Никогда не будет этого «вместе». Ничего не будет. Кроме желтой тоски.
Куда от нее уйти?
Яр ушел бы, не медля ни секунды. В воду или головой о камни. Но он боялся. Не смерти. У него было смутное ощущение, что Там, за гранью, где исчезает все, желтая тоска останется...
Яр плыл, не думая, куда и зачем. Он взял билет до какой-то Чайной Пристани, потому что при нем упомянули это название...
На низком левом берегу, за лугами и кустарниками, встал на фоне заката город. Силуэты острых колоколен, башен со сквозными окнами, высоких крыш, пологих арок и крутых мостиков между балконами..
Своим четким рисунком город разбил сплошную желтизну. Так разбивает монотонную мелодию дождя посторонний звук: звон капель о донышко пустого ведра или чей-то неожиданный голос.
Яр удивился, что он еще может замечать посторонние вещи. Думать о них. Зачем ему какой-то город? После того, что случилось...
И все же он смотрел. А город разрастался, словно кто-то разматывал черное кружево на подсвеченном тускло-желтом сатине...
Яр оторвался от поручней и поднялся в рулевую рубку — стеклянную будочку на верхней палубе. Капитан был здесь. Что-то тихо говорил бородатому рулевому. Оба посмеивались.
— Что это за город? — спросил Яр.
Капитан обернулся. В его очень светлых старческих глазах отражалась желтизна.
— Город?
Яр кивнул на левый берег.
— Да это, собственно; не город,— неохотно сказал капитан.
— А что же?
— Да в общем-то город... Но не совсем.
— Все-таки что же там?
— Да вам-то что?— удивленно проговорил капитан.— Вы же с другой стороны.
— Я вас не понимаю,— резко сказал Яр.
Капитан озадаченно потер подбородок. Чуть наклонившись, он разглядывал Яра. Яр сказал:
— Я хочу здесь сойти. Это возможно?
— Здесь?
— Да.
Капитан совсем растерялся:
— Но вы ведь, кажется, из Орехова?
— Ну и что же?
— Но тогда получится, что вы перешли реку.
— Я не знаю местных обычаев,— угрюмо объяснил Яр.— Что случится, если я перейду реку? Это запрещено?
— Это, конечно, не запрещено... Пожалуйста. Но здесь нет пристани.
— Ладно, я доплыву...
— Нет, что вы! Я прикажу спустить лодку. Желание пассажира — закон. Только...
— Если это трудно, не надо,— сказал Яр.
— Это не трудно. Дело только вот в чем... Вы отвергаете предрассудки, вы, конечно, правы. Сам я тоже... Но, понимаете, матросы... Они все с высокого берега. Я не могу им приказать. То есть, разумеется, могу, но потом... Это ничего, если лодка не будет касаться земли и вы пройдете немного По воде?
— Ничего,— сказал Яр.— Спасибо, капитан.
Через две минуты пароход уронил в желтую воду литой якорь. Течение медленно развернуло судно кормой к закату. С кормы спустили плоскодонку. В нее сошли два старых матроса, они поглядывали на Яра хмуро и нетерпеливо.
Яр кивнул капитану и прыгнул в лодку.
Матросы гребли молча. В полусотне шагов от берега началась отмель, весло подняло со дна песчинки.
— Хватит, друзья,— сказал Яр.— Спасибо, тут я добреду.
Матросы повеселели:
— Будьте здоровы... Счастливо вам.— И дружно погребли к пароходу.
По колено в теплой воде Яр пошел к берегу, выбрался на траву.
Тоска чуть-чуть ослабла. Правда, сильно болело сердце, но от этого было даже легче: боль отвлекала от мыслей.
Яр медленно зашагал через высокую траву. Листики и колоски липли к мокрым брюкам. Город приближался, вытягивая в небо черные башни и заслоняя желтый закат. Было тихо и безветренно. Но вдруг от реки прилетел ветерок, закрутил над верхушками травы маленькие спиральные вихри. Они побежали к городу впереди Яра.

2
Город начинался сразу, без окраины с домиками и огородами. Высокие казенные дома с крутыми крышами вставали из травы и кустов. Яр ступил на гранитные плиты улицы.
Улица была пуста. И, видимо, весь город был пуст. Ни шагов, ни отдаленных голосов. Ни одного лица за стеклами и узорными решетками окон... Впрочем, несколько раз Яру показалось, что вдали мелькнули бесшумные фигуры. Но это могли быть просто вечерние тени.
Яр не удивлялся тишине и безлюдию. Еще на пароходе у него появилось ощущение, что в городе никого нет. Город казался таким же одиноким, как Яр. Но в этом одиночестве улиц, башен, старых домов не было горечи. Было только усталое спокойствие. И оно коснулось Яра.
Так бывает у мальчишки, когда во время большой беды, среди безудержных слез наступает передышка. Мальчик умолкает, ощутив на себе чью-то ласковую руку, и вдруг замечает, что кругом тишина.
Яр шел не думая, куда идет. Поворачивал с улицы на улицу. Огибал башни с полукруглыми амбразурами, проходил по чугунным узорчатым мостикам через заросшие овражки, в которых бормотала вода. В сумраке овражков мигали редкие желтые огоньки.
«Светлячки, что ли?» — подумал Яр. И поймал себя на том, что в нем шевельнулось чуть заметное любопытство. Полного равнодушия уже не было. И поменьше стало болеть сердце.
Яр пригляделся к домам. Их сложили из темно-розовых и серых камней. Камни были шероховатые, словно посыпанные крошкой. Среди них кое-где светлели мраморные блоки и плиты с буквами, знаками и барельефами. Буквы были незнакомые, знаки — непонятные. А на барельефах чаще всего встречался одномачтовый кораблик с кругло надутым парусом и длинным флагом.
Дома стояли вплотную друг к другу. Иногда над улицей были перекинуты крытые мостики с башенкой посредине. На одной из башенок Яр увидел часы. Ржавые стрелки на черном циферблате показывали двадцать минут третьего — часы явно стояли. Над циферблатом сидела серая большая птица, похожая на спящего орла. Яр подумал, что это украшение. Но птица подняла голову, глянула с высоты на Яра, махнула метровыми крыльями и шумно унеслась вдоль улицы. Она словно разбудила ветер. Вернее, стайку ветерков, которые пробежали над плитами тротуаров, над круглыми булыжниками мостовой, подняли спиральные столбики пыли. . . . .
Ветерок зацепил на стене изорванную бумагу. Видимо, это была старая афиша. Бумага моталась и шелестела. Яр увидел на серых лоскутках бледные буквы: КИНОФ... Потом еще:
«Если ты не...»
«Что не?» — машинально подумал Яр.
Это было странно — афиша. Сколько времени она, даже очень старая, может провисеть на стене и не истлеть, не исчезнуть?
Значит, люди покинули город не очень давно?
А кажется, что целый век назад.
Впрочем, дома были целы, Яр не заметил развалин и большого запустения. Только в одном из переулков прямо посреди мостовой рос между булыжниками тополек. У него от проснувшегося ветра хлопали друг о друга листья.
Яра обрадовало это живое лопотанье листьев... Хотя, что значит обрадовало? Радоваться он не мог. Но почему-то показалось, что это хороший знак.
«Какой знак? Что может быть хорошего?» — тут же горько усмехнулся Яр. Но пошел по переулку, где рос тополек.
И вышел на большую площадь.
На другой стороне уступами поднимались зубчатые стены, а над ними — узкие многоярусные башни — то ли сторожевые вышки, то ли колокольни монастыря. На площади стояли тонкие колонны. Целый лес. Наверху их смыкали между собой легкие пологие арки. Ряды этих арок уходили к дальним стенам. Под арками кое-где висели колокола. Разные: и совсем маленькие колокольчики, и великаны. Что это? Необычная монастырская звонница? Или громадный концертный зал, где на колоколах играли неизвестную теперь музыку?
Как непохоже это было на тот знакомый, почти родной Орехов, где Яр встретил ребят.
И все же что-то смутно знакомое чудилось в городе. Может, память о давних играх или детских сказочно-спутанных снах?
В небе давно исчезла желтизна, однако полные сумерки не наступали. Над городом висело яркое облако. Солнце из-за горизонта бросило в него красноватые лучи, и облако расцвело. Оно освещало город мягким рассеянным светом. Ласково розовели колонны и арки, на плиты площади словно осела - светло-оранжевая пыль. Лишь бронза колоколов оставалась темно-зеленой и черной.
Яр пошел по плитам, и ему не хотелось, чтобы площадь и ряды колонн кончались. Идти бы так бесконечно — среди розоватого света и тишины, которые приглушили тоску, притупили боль. Потому что, если кончится этот путь — дальше что?
«Что?» — словно в стороне раздалось это щелкающее слово.
«Что-что-что-что...»
Это были не слова. Это щелкали по камню легкие шаги. Справа, из темной густоты парковых деревьев, появился мальчик.
Яр остановился. Мальчик шагал легко и беззаботно. Несколько раз он оглядывался на деревья, словно ждал, что его догонят приятели.
Яра мальчик не замечал.
Он прошел совсем недалеко. Темноволосый щуплый мальчишка лет двенадцати. В клетчатой рубашке, с блестящим ранцем за плечами. Ранец подпрыгивал при каждом шаге. Будто мальчик, чем-то довольный, возвращался из школы.
Какая здесь школа, для кого? Да и время позднее, и каникулы...
Впрочем, кто знает...
Окликнуть? Сказать: «Послушай, я здесь один. Я не знаю, как быть. Помоги». Яр доверял мальчишкам больше, чем взрослым, он не постеснялся бы попросить о помощи.
Но о какой? .
Мальчик вдруг остановился. Он стоял в двух десятках шагов и теперь смотрел на Яра. Будто спрашивал: «Хочешь что-то сказать?»
Яру нечего было сказать.
Мальчик быстро улыбнулся, нашарил что-то в кармане (как Игнатик нашаривал свечку), сел на корточки и размашисто нарисовал на камне какой-то знак. Выпрямился, переливчато засмеялся и побежал, теряясь за колоннами. Рассыпались сухие щелчки подошв, а потом с края площади донесся звонкий оклик:
— Сережка, ну скоро ты?!
И еще чей-то отдаленный топот. И все стихло.
Яр постоял и подошел к рисунку на плите. Там был начерчен крест со стрелками на концах: указатель на четыре стороны. И еще одна стрелка — из центра перекрестья в сторону.
Такой знак любил рисовать на асфальте Юрка.

3
Яське нравилось барабанить. Нравилось придумывать всякие боевые марши. Стучишь в барабан, а за тобой будто встает армия. Качаются султаны на киверах, полощут знамена, блестят вскинутые палаши. Как в старой книжке про Бородино.
Давно уже порвался и пропал игрушечный барабан. Яська успел закончить четвертый класс, но игру свою не разлюбил. Когда в доме отключали газ и мама посылала Яську за керосином, он- выбирал дорогу подлиннее, переулки попустыннее и шагал по ним, выбивая марши на донышке жестяного бидона.
И в тот раз он тоже маршировал вдоль косого забора, у которого росли подорожники и дикая ромашка. Он топал под марш «Атака голубых гренадеров». И на тропинку прямо перед Яськой прыгнул с забора мальчишка в полосатой майке. У мальчишки были непонятные продолговатые и широко сидящие глаза.
Он смотрел серьезно.
Яська отступил и сказал:
— Ты чего? ,
Он не любил драться и не умел быстро знакомиться. Мальчишка улыбнулся беззлобно, доверчиво.
— Я так... Я слышу, кто-то каждый день барабанит. И вчера, и позавчера...
— Потому что керосина третий день в лавке нет. Вот и хожу...— насупленно объяснил Яська.
— Ага... Я вчера в щелку поглядел, тебя увидел. А сегодня ты опять идешь...
Яська посопел. Он не знал, что сказать.
— Я тут живу,— мальчишка кивнул на забор.—Здесь наш сад.
— А-а... .
— Меня Юркой зовут. А тебя?
—, Ярослав.
— Ух ты! — восхитился Юрка.— Какое княжеское имя.
Тогда Яська улыбнулся:
— Юрий ведь тоже княжеское...
Небо хмурилось, потянул серый ветерок, спиральный столбик пыли пронесся по тропинке.
Яська переступил — защекотало ноги.
Юрка сказал:
— Говорят, что если в такой маленький смерч бросить ножик, на нем капелька крови покажется,
— Ага, я слыхал,— согласился Яська.— Только это не смерч, а вихорек... Ты кидал ножик?
— Не...— вздохнул Юрка.
— Я тоже.
— Потому что жалко, да?
Яська смущенно кивнул:
— Вдруг правда кровь будет. Тогда, значит, они живые...
Прогремело за крышами. Юрка поглядел вверх.
— Скоро польет... Пошли ко мне, переждем...
Дома у него на большом столе был город. Из бумаги, из картона, из пенопласта. Сказочный город, где перепутались старинные замки и телевышки, терема и небоскребы ростом с карандаш. Была маленькая железная дорога и морской залив из голубой бумаги, застеленной мятым целлофаном. И кораблики в порту.
Потом Яська и Юрик часто играли вместе у этого города...
И вообще они часто играли вместе. Юрик прибегал к Яське во двор и скоро стал полноправным обитателем голубятни.
В конце лета, вечером, была игра в сыщики-разбойники. Яська и Юрик убегали от Димки, Валерки и Славика. И еще от большой компании соседских ребят. Юрик рисовал на асфальте знаки-указатели: четыре стрелы на четыре стороны света. Можно было такой знак и оставить: ищи, где хочешь. Но Юрик всегда играл честно. Он пририсовывал пятую стрелку: она смотрела в ту сторону, куда они с Яськой скрывались.
Стрелка не помогла тем, кто их догонял. «Сыщики» отстали. Яська с Юриком отсиделись в акациях циркового сквера, вышли на улицу. Было пусто. В конце улицы закат разукрасил узкие облака.
— Пойдем посмотрим город,— шепотом предложил Юрик.
Яська удивился: не видал он, что ли, города?  Только сегодня клеили новый дом с часами на башне!
— Да нет, не тот город,— чуть виновато улыбнулся Юрик.— Знаешь, бывает такая штука... Я сам не знаю, почему. Когда вот такой закат, надо забраться на старую водокачку, и с нее видно, будто незнакомый город появляется на горизонте. Башни всякие, стены, крыши... Далеко-далеко...
Яська понял, что Юрик делится своей тайной. И очень захотелось тоже увидеть дальний непонятный город. , .
— Давай. Только не пойдем к водокачке по Южной. Лучше мимо кино.
— Почему? — удивился Юрик.
— Ну...— Яська замялся. Но Юрик доверил ему свою тайну, и Яська не стал скрывать свою, хотя и неприятную:
— Там магазин «Спорттовары»... а в витрине этот... ну, дурак такой, манекен в альпинистском костюме. Я его не люблю. У него рожа такая... Улыбается, а глаза злющие. Будто все время следит..* Я его зову Наблюдатель. Будто он шпион какой-то.
— А, знаю,— сказал Юрик. ,
— Я как мимо него пройду, так какая-нибудь неприятность делается,— вздохнул Яська.— Вчера, вот гляди, локоть ободрал. Запнулся, да ка-ак брякнусь, а он, гад, смеется... А весной прошел рядом с витриной, и мама заболела... И еще всякое было...
Юрик серьезно кивнул:
— Я понимаю. Только этого типа уже нет в витрине.
— Как? — радостно подскочил Яська.
— Его сегодня убрали, я сам видел...— Юрик хихикнул.— Совсем голого... И знаешь что? У него в груди почему-то круглая дыра. Вот такая. Будто прострелили ядром.
— Тогда пошли! — с облегчением сказал Яська.
Но они не ушли далеко. Встретилась мама Юрика. Она была то ли встревожена, то ли очень опечалена.
— Юра, домой... Ясик, ты извини, у нас важное дело.
Яська растерянно остался на тротуаре. Юрик (он сам ничего не понимал) слабо помахал рукой: до завтра.
Но завтра Юрика не было. Он уехал с матерью накануне вечером, уехал насовсем и неизвестно куда. Потому что случилась беда: от них ушел отец. Яська узнал это через несколько дней.
Своего отца Яська не помнил. Ему хватало мамы. Но, значит, это очень большое горе, когда уходит отец. Такое, что люди от него уезжают на край земли и даже некогда проститься с другом...
И маленький Яська поклялся на веки веков, что если он вырастет большой и у него будет сын, он никогда-никогда не бросит сына.
А знаки со стрелками, которые в тот вечер нарисовал Юрик, целую неделю еще белели на асфальте. Пока не пошли дожди.

4
Яр постоял над знаков, который начертил незнакомый мальчик. Едва ли он для Яра его нарисовал. Наверно, просто играл... Яр повел медленным взглядом, куда показывала, вырываясь из креста, пятая стрелка.
А куда она показывала? Просто на левый край площади, где громоздились темные дома. В одном месте они были раздвинуты щелью переулка. Яр пошел к этому переулку.
Он начал смутно надеяться на что-то; На что, не мог понять: той беде, что случилась вчера, помочь было невозможно. И все же он шагал с ожиданием какой-то перемены.
Облако над городом погасло. На площади стало сумрачно, ,а в зажатом высокими домами переулке оказалось совсем темно. И тепло: еще не остыли нагретые дневными лучами камни.
Где-то опять простучали быстрые шаги. Что-то крикнул в отдалении звонкий голос. И вдруг Яр увидел, как над головой, на верхних этажах неярко зажглись окошки. Их было немного — три или четыре на весь переулок.
«Все-таки кто-то живет здесь»,— подумал Яр. Свет в окнах казался спокойным и ласковым.
Впрочем, скоро окна скрылись из вида. Переулок вильнул и вывел Яра в совершенно темную улицу. Вернее, в прямой проход между глухих стен. Стены были неровные, с выступами и каменными подпорками. Кое-где на них смутно белели выложенные из плиток узоры и неясные буквы. Но не было ни одного окна.
Дорога между стенами поросла травой. В траве очень громко трещал ночной кузнечик.
Стены были высокие. Небо, еще не совсем погасшее, висело над Яром неширокой синеватосерой полосой. Эта полоса в конце улицы делалась очень узкой. Тай в небо врезался тонкий силуэт башни. Верхушка ее была похожа на шахматную фигуру.
Впереди засветился крошечный желтый квадратик. Яр, сам не зная отчего, ускорил шаги. Кузнечик в траве надрывался от треска. Черная башня вырастала над Яром, уходила точеной вершиной в высоту.
Улица упиралась в основание башни. Это здесь и горело оконце. Метрах в трех от земли. Под ним Яр, приглядевшись, различил дверь. Не старинную, а простую, как в комнате обычной квартиры. Яр не колебался. Нащупал ручку и потянул.
Он увидел...
А что он увидел? Ничего особенного. Пустую комнату с цементным полом и грязными исцарапанными стенами. Под потолком горела мутная лампочка. У стены валялись разломанные ящики и бочонок. Вот и все.
Яр ощутил, как возвращается к нему прежняя тоска. Он беспомощно и все же с остатками надежды осмотрелся. За грудой ящиков была, кажется, еще дверь. Он торопливо шагнул туда. Правильно, дверь. Даже две. Грязные, в чешуе облупившейся краски,.. А это что?
Что это?! .
В узком простеночке, зацепившись лапкой за ржавый крюк, висел бормотунчик.
Конечно, это был другой бормотунчик. Не из платка, а из полинялой трикотажной тряпицы (скорее всего, из обрывка мальчишечьей майки). И лицо его нарисовано не сажей, а мелом. Но выражение улыбчивой рожицы было таким знакомым...
Яр замер. Он понимал, что бормотунчиков умеют делать многие мальчишки на Планете и что этот, забытый и разрядившийся, висит здесь в запустении с давних времен. И все-таки... .
Бормотунчик вдруг шевельнулся. Уцепился за крюк второй ручкой, покачался. Спросил голосом капризной куклы:
— Ты зачем пришел? Слушать? Хочешь правдивую, красивую, прекрасную сказку про ветерки?
— Кто тебя сделал? — шепотом спросил Яр.
Бормотунчик нервно дернулся:
— Ты спрашиваешь? Это вопрос? Я могу ответить лишь на один вопрос. Потом кристаллы разрядятся.
— Нет-нет,— испуганно сказал Яр.— Не отвечай. Я задам другой вопрос.
— Поскор-рей,— недовольно потребовал бормотунчик.
Яр знал, о чем спросить: «Скажи, как вернуться на крейсер». Надо вернуться. Здесь нечего делать. Некого ждать, не на что надеяться. А очнувшись у пульта, Яр сможет вспомнить Планету и ребят как сон. Светлый и страшный. Он убедит себя, что это только сон. Ничем другим это и не может быть.
И желтая тоска больше не тронет Яра.
«Тронет,— сказал вечный спорщик, который сидит внутри каждого из нас. Потому что не сон это. И от себя не убежишь».
«Но что мне делать здесь?»
«А что делать там?»
Яр, понурившись, рассматривал замызганный цементный пол.
«Тебя позвали сюда»,— настойчиво толкнулась мысль.
«Но тех, кто позвал, теперь нет!»
«Зато есть надежда...»
«Какая?» — горько усмехнулся Яр. Он удивлялся, что эта надежда — слабенькая, беспомощно-детская — нет-нет да и шевелилась в нем. Будто может произойти неожиданное. Такое, что ослабит беду и как-то утешит Яра.
Что могло ослабить, как утешить? И на кой черт утешение?
Был нарушен какой-то закон, детство не повторяется, поэтому все кончилось так страшно...
— Ты скоро? — нетерпеливо дернулся бормотунчик.
— Сейчас, сейчас,— прошептал Яр.
А что «сейчас»? ,
И он беспомощно проговорил:
— Ну скажи, что мне делать?.,
Бормотунчик закачался. Хихикнул.
— Ты хитр-рый. Ты решил задать сто вопросов в одном... Хо-ро-шо!.. Хочешь вернуться иди в правую дверь. Хочешь чего-то другого — иди в левую...
— Чего другого? — вырвалось у Яра...
— А того, что...— Бормотунчик вдруг пискнул и беспомощно повис. Успел выдавить угасающим голоском:— Дурак ты...
— Прости, я не хотел,— с испугом сказал Яр. Бормотунчик висёл тряпичным кульком.
«Прости»,— еще раз подумал Яр.
Перед ним были две двери. Боясь раздумывать, Яр ухватился за ручку левой.
Рванул.
За дверью была почти такая же комната. Лишь поменьше и почище. На дощатом столе валялся на боку большой продырявленный барабан и горела, оплывая, очень толстая свеча.
В углу на драном тюфяке спал Игнатик.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Игнатик
1
Белый домик стоял на мысу, над спокойным зеленоватым заливом. Каменный, широко застёкленный, с плоской крышей и решетчатой башенкой маяка. В домике находилась диспетчерская служба порта.
Порт был крошечный. Его деревянные причалы прятались в бухточке за мысом. Большие суда к ним не совались. Торчал здесь голубой катер, береговой охраны, да отстаивались днем крутобокие мотоботы рыбачьих артелей. Перед закатом они уходили на ночной лов. Диспетчерская главным образом и работала для промысловых экипажей.
К домику примыкал неказистый павильон с пышной черно-золотой вывеской:
Бар
У Нептуна за пазухой
Здесь был постоянный приют не занятых ловом рыбаков и свободных от дежурства диспетчеров.
Яр зашел к «Нептуну», когда солнце уже катилось к морю и делалось оранжевым.
Бармен Черный Яков, маленький, похожий на подростка, но с морщинистым личиком, обрадовался:
— Яр! Давно не заходил! Кружечку, а?
— Табаку, Яков. Пачку «Субмарины».
— Пачку «Субмарины» и кружечку. А?
— Мне через час на вахту.
— Кружечка холодного «Бомбардира» перед вахтой — самое дело,— уверенно сказал Яков.
Яр засмеялся:
— Ну, давай.
Кружка была из мятой тонкой жести, пиво сквозь нее холодило ладони. Яр оглянулся. У больших бочек, заменявших столы, было почти пусто. «Вот и хорошо»,— с облегчением подумал Яр. Но тут же его окликнули:
— Эй, Яр! К нам иди...
У окна с частым переплетом «ошвартовались» двое: болтливый маячный мастер с длинным прозвищем Пауль Верхняя Душа и механик с мотобота «Креветка» Захар Лира. Захар был молодой, слегка ленивый, с широким бабьим лицом. В отличие от многих, нелюбопытный. У него в доме Яр снимал для себя комнатку.
Разговаривать не хотелось, но обычай требовал: зовут — подходи. Нарушать поселковые обычаи Яр остерегался.
Пауль Верхняя Душа суетливо подвинул ящик из-под консервов.
— Ты садись, садись, Яр, садись с нами. А то, гляжу; все один да один. Сумрачный что-то. Служба что ли, не ладится?
— Служба нехитрая,— обронил Яр и спрятал за кружкой лицо.
— А чего ж тогда? А?
— Не копай ты чужую душу, Пауль,— с зевком сказал Захар.— Мало ли что у человека. Мы вот в одном доме живем, я и то не копаю.
— А чего и не копнуть,— не согласился Пауль.— Иногда копнешь, а человек выскажется, и бывает ему облегчение...
— Да все у меня нормально,— сказал Яр.— Ты, дядя Пауль, покопался бы лучше в своем фонаре. А то в пятницу с какого-то лихтера спрашивают: «У вас что за маяк? Мыс Грива или Белый Бык?» «Грива,— говорю,— вы что там, перепились все до полного побеления? Бык на семьдесят миль южнее». «А какого же растакого дьявола,— кричат,— у него зеленые проблески через пять секунд, как на Бычьей мигалке, а не через две, как про вас в лоции написано?» И открытым текстом как выдадут про наш маяк все, что думают...
— Ну, этот факт особый, критика эта в чем-то правильная,— слегка обиделся Пауль Верхняя Душа.— Только я вижу так, что про маяк ты заговорил, чтобы разговор увести от себя. Дело, конечно, совершенно твое. А мне просто в душе больно смотреть, если кто ходит понурый... Сперва ты вон какой бойкий был, да все не один, а с мальчонкой. Чего его не видать-то, приемыша твоего?
— Какой же он приемыш? Он с родной теткой живет.
— Тетка теткой, да и не родная она, а бес ее знает какая. А за тобой-то он, бывало, как пришитый ходил...
«Да замолчи ты, дубина»,— тоскливо подумал Яр. И сказал:
— У него свои дела, мальчишечьи...
— Свои-то свои... Он, конечно, парнишка вроде смышленый. И вежливый такой, только от нашей ребятни все в сторонке держится. Со взрослыми нормально, а мальчишек здешних боится, что ли. Мне с башни все видно...
— Не привык еще,— сказал Яр.— По старым друзьям тоскует. Я же говорил, у него друзья погибли в обвале...
Пауль повздыхал, закивал, хотел опять заговорить, но язык у него стал потяжелее: во время беседы они с Захаром пропустили по паре кружек.
— Пора...— Яр поднялся.
В баре прибавилось посетителей. У двух бочек устроились компании по три человека. Дымили трубками. Оранжевое солнце пробивало зеленоватые клубы дыма, которые поднимались к потолку — к запылившимся моделям парусников и стеклянным шарам, оплетенным сизалевыми сетками. Шары — это были поплавки от сетей. Еще недавно такой поплавок Яр подарил Игнатику...
Яр резко шагнул к выходу. Черный Яков закричал из-за стойки:
— Яр! Что же ты, а? После одной кружки не уходят! А, Яр?
— На вахту же...
Но тут его заметили другие.
— Яр! Подсаживайся!
— Давай, давай, Яр! Четверо — не пятеро, садись к нам...
— Не могу, ребята, надо Стефана менять. Время.
— Ну, что Стефан,— сказал со своего места Пауль.— Стефан молодой, подежурит еще часок. Я вот пойду  и скажу: «Ты, Стефан, подожди. Яр не часто с нами сидит, пускай побудет у Якова, а ты еще подежурь маленько...» Дай мне, Яков, кружку, я отнесу Стефану
«Ну и пусть»,— устало подумал Яр. Стефан и в самом деле мог подождать, нравы здесь были простые.
Яр подошел к бочке, за которой тянул пиво диспетчер Феликс. Он Яру нравился. Молодой еще, но кряжистый, русобородый, по-стариковски спокойный. На первый взгляд он казался даже мрачным. Но глаза были ласковые и какие-то беззащитные. Кроме Феликса, сидел тут механик поселкового кинотеатра Дымок — совсем мальчишка — и старый мастер канатного дела Антон Хвост, такой же разговорчивый, как Пауль Верхняя Душа.
Феликс улыбнулся, Дымок солидно крякнул и сделал глоток, а старый Антон заговорил:
— Садись, Яр, садись... Яша, ты нам принеси!.. Я вот смотрю, Яр, ты у нас целый месяц, а к здешней жизни все не приспособился. Будто из другого мяса ты...
— Я человек с той стороны,— вздохнул Яр.
— Та сторона, эта сторона — предрассудки собачьи,— басовито сказал Дымок.
— Может, и предрассудки. Только откуда они взялись, вот вопрос,—осторожно проговорил Яр.
Феликс отвел глаза и подавил улыбку. Старый Антон нелепо развеселился:
— Вопрос — это хорошо! Любопытному человеку интереснее живется. Ты давай вопросы-то, мы, может, все тут и разберемся!
— Хорошо. Что такое нашествие? — неожиданно для себя громко сказал Яр.
В баре замолчали. Потом кто-то мелко засмеялся. Дымок солидно проговорил.
— Чушь это. Никаких нашествий не бывает.
— Бывают,— сказал Яр.
— Это шмели-то? — отозвался старый Антон.— Ну да, ну я знаю. На той стороне... А что шмели? У нас сроду не было...
— Это не просто шмели,— разозлившись, сказал Яр.
Феликс поцарапал бороду. Он был изрядно под хмелем, но сейчас посмотрел трезво.
— Яр, когда вулкан или цунами... вот, как на Желтых Камнях, например... никто же не спрашивает — что такое? Природа...
— Довели матушку-Планету, вот она и плюется,— сказали у соседней бочки.— И нечего тут искать других объяснениев...
— Кто довел? — спросил Яр.
Старый Антон захихикал. Дымок, важно улыбаясь, курил. Феликс ласково проговорил:
— Яр, ты как с другой планеты, честное слово...
— Я и так с другой планеты,— ничем не рискуя, сказал Яр.
Старый Антон засмеялся, закашлялся, хлопнул по спине Дымка так, что у него вылетела трубка.
— Дым, пошли за пивом, Яков там уснул, не несет...
Дымок важно поднял трубку, и они с Антоном двинулись к стойке.
Феликс царапал мундштуком латунный обруч бочки.
— Яр, ты хороший парень... Жаль, ты у нас не задержишься.
— Почему не задержусь?
— Ты сам знаешь. Тебе не это надо... Вопросы у тебя...
— А что, здесь не любят тех, кто спрашивает?
Феликс улыбнулся:
— Не здесь... Яр, ты совсем ничего не боишься?
«Боюсь потерять Игнатика»,— подумал Яр, но это никого не касалось.
— Я пока не знаю, чего надо бояться...
— Ну и правильно! — вдруг пьяно сказал Феликс и грохнул кулаком по бочке.— Так и надо!.. Яша! Поставь, милый! Слышишь? Поставь ту пластинку! Один-то раз. Для Яра...
Шум в баре приутих. Яр оглянулся на стойку. Яков улыбался. Улыбка — беззубая щель на черном обезьяньем лице. С полки, из-за пестрых бутылок, он достал плоский пакет, вынул пластинку, подул на нее. Положил на диск проигрывателя...
Стало совсем тихо. Солнце окуналось в море, стеклянные поплавки у потолка уже не блестели, но лампы еще не зажглись. Скрытый за моделью галиона динамик зашипел. Потом ударил тяжелый аккорд гитарных струн, пошла медленная мелодия.
И глуховатый мужской голос запел:
Когда мы спрячем за пазухи
Ветрами избитые флаги
И молча сожжем у берега
Последние корабли,
Наш маленький барабанщик
Уйдет за вечерним солнцем
И тонкой блестящей льдинкой
Растает в желтой дали.
Это пел явно не артист. Но пел хорошо, по-настоящему. Со скрученной печалью и нарастающей жесткостью. Яр вспомнил песчаный обрыв у крепости...
От горького пепелища,
От брошенных переулков,
Где бьют дожди монотонно
По крышам, как по гробам,
От злой измены, что рыщет
В домах опустелых и гулких,
Наш маленький барабанщик
Уйдет, не сдав барабан...
Издалека, сначала незаметно, вошел, вплелся в песню голос мальчишки (у Яра сжало горло):
Но есть утешенье — как будто
Последний патрон в обойме —
Последняя горькая радость,
Что каждый из нас был прав.
И вот потому над Планетой
Шагает наш барабанщик —
Идет он, прямой и тонкий,
Касаясь верхушек трав...
Кончилась песня, прошли секунды тишины. Потом загорелись лампы — будто свет в кинозале после окончания фильма.
У бочек задвигались, закашляли. Кто-то сказал:
— Да-а.!. Гордые были мальчики.
— Ну а что с того, что гордые? Сгорели, а толку...
— Не накликать бы чего... Ты, Яков, тоже... смотри...
— Да что мы, не люди, что ли? — громко спросил Феликс.
Вернулся Пауль Верхняя Душа.
— Ну вот, я сказал Стефану. Ты, Яр, не волнуйся, он подежурит, сколько надо.. Мы с ним там посидели, он говорит: конечно, пускай Яр погуляет, если охота, а я, говорит, побуду за него, а потом он за меня, дело такое...
— Что это за песня была? — спросил Яр у Феликса.
— А вот,— опять хмелея, отозвался Феликс — Это про тех ребят, которые тогда поднялись в морском лицее, в городе... Дело давнее, а песня осталась.
— Как поднялись? Против кого?
— Против кого... Знать бы... Не хотим, мол, и все. Карабины порасхватали с учебными патронами. А зачем эти хлопушки, если пожар. Это тебе не шмели...
Феликс макнул бороду в кружку. .
— А в каком городе? — спросил Яр.— У реки?
— Ну, я же говорю: в Городе. Он один тут.
— Феликс, а почему он пустой?
— Никто не живет, вот и пустой. Вроде музей, заповедник...
— А почему не живут?
— Не хотят и не живут. Ты сам попробуй в пустом-то городе...
«Черт,— беспомощно подумал Яр.— Хоть бы одного, человека найти, который скажет...»
— Я видел там людей,— резко бросил он.— Врете вы все тут. Люди там живут и ничего не боятся. Веселые люди.
— Сколько их веселых там,— совершенно трезво сказал Феликс.— Это те, кто смог... А если разобраться, какой смысл?
«Ни в чем никакого смысла»,— подумал Яр.
— Ладно, ребята, пора Стефана менять.
— Да подождет он, Стефан-то,— заговорили с трех сторон.— Ты, Яр, об этом не думай, ты к нашей компании привыкай. Вот и народу прибывает, посидим, споем наши рыбацкие... А вопросы, ну их, Яр, к черту...
В баре и правда становилось людно. За окнами темнело, но еще видна была дорога, от поселка к мысу. Вверх по дороге тянулись завсегдатаи «Нептуна».
Появился высокий мужчина с бородкой-эспаньолкой и в круглых конторских очках, которые к его бородке совершенно не подходили. Это был начальник местной береговой охраны по прозвищу Шериф. .
— Иду, слышу, музыка тут играет,— сказал он Якову. Яков засуетился, закрутил шипучий пивной кран.
— Старую пластинку играем,— заговорил мастер Антон.— Садись, Шериф, вон к Захару, их трое. Мы для Яра тут пластинку играли, такое вот дело.
— Яр, привет,— Шериф протянул руку.— Ты как-то говорил, что хочешь своего мальчонку на катере покатать. Завтра идем в Новый Свет браконьеров гонять. Пойдете с нами?
— Завтра я на вахте до вечера,— вздохнул Яр.
— Ну, тогда на той неделе... Пауль, сто гарпунов тебе в верхнюю и нижнюю душу! Почему твоя коптилка на башне опять мигает вразнобой, как пьяная курица? Я вот составлю донесение...
Пауль поперхнулся и засеменил к выходу. Там он столкнулся с краснощекой крупной женщиной. Она заговорила с порога:
— Рыболовы! Мужичка моего здесь нету? Говорит, в рейс пошел, а сам, небось, встал тут на прикол да наливает цистерны?
Посыпались шуточки. Смысл их сводился к тому, что «мужичка» здесь нет и что он в самом деле пошел в рейс, но не за рыбой, а к какой-нибудь красотке.
— А и пусть провалится совсем,— говорила женщина и шагала среди бочек.— Мне от него чего надо-то? Ключ от погреба с собой унес, пустая бутылка, а в погребе у меня банки для черешни. Будем теперь с Игнашкой замок сбивать... Яков, дай-ка спичек да полдюжины свечей, в погребе-то хоть глаз выколи... А, Яр! Здравствуйте, Яр!
Это была тетка Игнатика. Яр встал. Она подошла.
— Что-то не заходите к нам...
— Зайду. Работы много. Дело новое, вникаю... А Игнатик почему перестал ко мне забегать?
— Я и сама удивляюсь. Все на чердаке сидит. То змея клеит, то вертушки ветряные делает. Я говорю: «Ну, с ребятами не играешь — дело твое, а почему к дяде Яру ходить перестал? Он с тобой смотри как по-хорошему, на лодке катал, лук со стрелами сделал, курточку вон хорошую подарил, а ты...»
— А он? — тихо спросил Яр.
— А он чего... «Зайду,— говорит,— обязательно. Вот» доделаю,— говорит,— эту штуку и пойду...» А глаза вниз глядят. Может, провинился перед вами?
— Да нет, что вы,— сказал Яр.
Вместе с теткой Игнатика он пошел к выходу.
(«Яр, да подождет Стефан-то!» — кричали вслед). .
Вечер был теплый, начинали трескотню ночные кузнечики.
Тетка вдруг вздохнула и призналась:
— Боюсь за Игнашку я. Нездешний он какой-то. Не в том дело, что с другой стороны, а вообще... Сегодня стали свечки искать, чтобы в погреб лезть, нашли огарок, а он его взял и смотрит, смотрит. Потом я гляжу, а глаза у него мокрые... Вы бы поговорили, Яр, узнали, что с ним такое делается.
— Я бы поговорил,— с горечью сказал Яр.— Но он же не приходит...
— Он придет. Я накажу, чтобы завтра же...
— Пусть придет... Ну, скажите ему, что я соскучился,— беспомощно попросил Яр.

2
В тот вечер, когда Яр нашел Игнатика, они остались в комнате со столом и свечой. Никуда не пошли. Ни о чем не говорили. Игнатик вздрогнул и открыл глаза, едва Яр наклонился над ним; коротко вздохнул, вцепился в Яра; прижался лицом к его пиджаку. И так они сидели долго-долго. И наконец Игнатик уснул. Яр положил его на тюфяк и уснул рядом. И последнее, что он помнил, был толчок страха: не приснился ли Игнатик?
С таким же страхом он проснулся.
Свеча догорела, пахло растопленным стеарином. В оконце бил утренний луч.
Игнатик сидел над Яром на корточках: грязный, босой, похудевший, в порванной рубашке, с черными царапинами на лбу и на ногах. Улыбался осторожно и печально.
Яр со странной, закаменевшей радостью придвинул Игнатика к себе. Шепотом спросил:
— Как ты уцелел?
Игнатик шмыгнул носом, потерся щекой о рукав Яра.
— Я не знаю... Бормотунчик сорвался с проволоки, заковылял под лестницу, а я за ним побежал. Думаю, куда это он? А там щель... Большая щель, вроде как ход какой-то. Он туда, я тоже туда. Потом все задвигалось, сверху что-то навалилось... Яр, я сразу понял, что крепость поползла! Думал, что все. Тут меня, кажется, щебнем завалило... Ну, я раскопался кое-как, а там такой длинный-длинный каменный коридор. Назад хода не было, я пошел по коридору.
— А потом?
— Я шел, шел... Будто сто лет. Яр, это, наверно, ход под рекой. Я утром выбрался, а мне люди говорят: «Ты с той стороны?» Я говорю: «Не знаю». Они говорят: «Если с той стороны, садись на поезд, он идет до станции Мост. А там вернешься к себе...» Два дяденьки и женщина, добрые такие, дали хлеба, посадили в вагон...
— А что за станция? Она здесь?
— Да не здесь... Я в вагоне спрашиваю: скоро станция Мост? А все на меня смотрят, как на ненормального. Потом говорят: «Это же в другую сторону...» Я тогда сошел на полустанке, чтобы на обратный поезд пересесть. А поездов нет и нет. Я пошел к реке. Думаю: переплыву как-нибудь. Если под землей прошел, почему нельзя обратно переплыть? А потом смотрю вот этот город...
— Пустой...— сказал Яр.
Игнатик кивнул:
— Ага... Только не совсем пустой. Я так умаялся, лег на траву у фонтана и заснул. А меня кто-то поднял и понес. Я даже проснуться как следует не мог... Потом проснулся уже здесь. Смотрю: на столе хлеб и кружка с водой. Я поел и опять заснул... Яр, я даже не думал, что ты меня так скоро найдешь... Яр, а ребята? Они живые?.. Яр! Ну, ты чего молчишь?
Игнатик заглянул Яру в лицо и заплакал.
Через час они ушли из города, который солнечным утром казался еще более пустым, чем в сумерках. Съели огрызок хлебной корки, который лежал на столе, умылись у фонтана, булькавшего одинокой струйкой, и ушли.
Игнатик сказал, что у моря, километрах в сорока от города, есть рыбачий поселок и там живет его тетка. Правда, незнакомая, он про нее только слышал, а никогда не видел, потому что жили на разных сторонах. Но все-таки тетка.
— А, почему, если на разных сторонах, то нельзя видеться? — спросил Яр.— Почему запрещено переходить реку?
— Да нисколько не запрещено,— отозвался Игнатик.— Просто считается, что это принесет беду... Да теперь уже все равно.
Игнатик больше не плакал, он стал сумрачно-деловитым. Уже за городом, когда шли на север по высокой луговой траве, он сказал:
— Поживем в поселке, а там решим, что делать. В Орехов нам возвращаться ни к чему...
— Тик... Если мы не вернемся, кто расскажет родителям Альки, Данки и Читы про все, что было?
— Я напишу письмо из поселка,— хмуро сказал Игнатик.— Читиным папе и маме. Они-то уж точно уцелели, они были за городом. А остальные— кто знает...
— Письмо дойдет?
— Письмо-то дойдет... Яр, ты сможешь быть рыбаком?
— Не пробовал, Тик... А зачем?
— Яр— Голубятня же сгорела. Я не знаю, как ты теперь обратно...
— Ничего, малыш, как-нибудь,— сказал Яр.
— Ты на меня не сердись очень сильно.,.
— За что сердиться-то? Наоборот, спасибо.
— За что? .
«За то, что ты есть»,— подумал Яр. И сказал:
— За то, что нашелся.
— Я один нашелся,— прошептал Игнатик.— Вот если бы были ребята... Можно было бы даже построить новую голубятню... А сейчас...
Потом они долго шли молча, потому что думали о Данке, Альке и Чите.
В середине дня они пришли к чистой речке с заросшими тальником берегами. Напились холодной воды. Потом Игнатик странно замер, плюхнулся животом в воду, забарахтался. Яр кинулся, схватил его за рубашку, поднял. Игнатик прижимал к животу длинную рыбину. Он бросил ее далеко на берег. Рыбина попрыгала в траве и уснула.
— Вот ты как раз и есть рыбак,— сказал Яр.
— Я случайно,— вздохнул Игнатик.— Сам не ожидал.
— А как будем есть? Сырую?
— Испечем.
— А чем огонь разведем? Свечки-то нет...
Игнатик глянул потемневшими глазами: «А если бы и была? Нас же не пятеро...» — «Ох и дурак я»,— сказал себе Яр.
Игнатик шарил в карманах мятых тортиков.
— У меня, кажется, стеклышко есть. Вот...— Он вытащил маленькую линзу.— Это мы с Читой телескоп делали...
Они набрали сухой травы, наломали в кустах веток. Разложили небольшой, но жаркий костер, а потом в углях испекли рыбу. Съели ее — несоленую, пахнувшую водорослями.
— Давай отдохнем,— попросил Игнатик. Он сбил ноги. Сандалии он потерял при обвале, а ходить так много босиком не привык.
Они легли под кустом и уснули до вечера.
Когда проснулись, Яр спросил:
— Будем здесь ночевать или двинемся в путь на ночь глядя?
— Пойдем,— сказал Игнатик.— Мы же выспались.
Но скоро Игнатик стал опять спотыкаться. К тому же он вздрагивал: над лугами поднимался влажный туман, сумерки были зябкие. Яр закутал Игнатика в пиджак и взял на руки.
— Ну вот, как маленького,— пробубнил Игнатик, но больше не спорил.
Яр зашагал через высокую траву по плечи в тумане.
На пути поднялись невысокие холмы. Яр взошел на плоскую вершину. Быстро стемнело. И Яр впервые взглянул на звездное небо Планеты.
— Смотри, Тик,— сказал он с неожиданной радостью.— Те же созвездия, что у нас!
Игнатик шевельнулся и осторожно спросил:
— Ты очень скучаешь по своей Земле?
—Я?.. Знаешь, Тик, мне кажется, здесь та же Земля... «И здесь у меня есть ты»,— добавил он про себя.
— Яр,— тихо сказал Игнатик и часто задышал у щеки Яра.— Мы с тобой теперь одни на свете. Ты и я.
— А тетки твои? — помолчав, спросил Яр.
— Ну что тетки! Та, у которой жил, она нисколечко меня не обижала, но... я ей что есть, что нет. А эту я не знаю... Яр...
— Что, Тик?
— Если вдруг получится, что ты сможешь уйти... Ну, туда, к себе... Яр, тогда хотя бы...
— Я никуда не уйду. По крайней мере без тебя не уйду,— будто ставя точку, сказал Яр.
Игнатик вздохнул, повозился и спросил:
— Ты не устал нести меня?
— Нет,— сказал Яр и стал спускаться с холма.
К утру они пришли в поселок. Расспросили словоохотливых жителей и разыскали дом тетки. Тетка, едва услыхав, что это Игнатик, запричитала, начала кормить его и Яра. Потом отмыла Игнатика в большущей деревянной бочке, а Яр в это время рассказал про нашествие и про то, как они с Тиком здесь оказались.
Все рассказал. Кроме одного: кто он и откуда. Объяснил, что работал радиомастером, жил по соседству с Игнатиком, ходил иногда с ребятишками на прогулки. Пошел и на этот раз и вот...
— Беда-то какая...— ахала тетка чересчур громко, но, видимо, искренне.— Надо же, какое дело стряслось... Да и вправду говорят, что на том берегу все не так... Вам теперь туда ни к чему возвращаться, если вы человек одинокий. Что вам в разоренном-то городе? Если вы радиомастер, то идите в диспетчеры, у нас в поселке понимающих людей ох как ценят...
И Яр пошел в диспетчеры. Страховая квитанция с именем Я. Охты вполне заменила удостоверение личности. Главное, что человек знает аппаратуру. Через два дня Яр заступил на первое дежурство.
Он стал жить, как все. Стал курить трубку, заглядывать в бар, вести разговоры об уловах и авариях. Надолго ли такая жизнь, он не знал. Надо было выждать и разобраться. Надо было многое понять. И узнать. Прежде всего о Планете: почему она похожа на - пустынный заросший двор, хозяева которого то ли состарились, то ли махнули на все рукой? Почему боятся числа «пять»? Что за рубеж положила между людьми река? Какие на Планете города и страны, как живут в них люди и чего хотят?
Он спрашивал иногда, но ответы были неясны или насмешливы. А спрашивать настойчиво и часто Яр не решался. Он и так был человеком «с той стороны».
Когда дежурств не было, они с Игнатиком ходили по берегу моря и окрестным холмам. Игнатик собирал раковины и похожие на зверюшек камни. Яр что-нибудь рассказывал: про мушкетеров, про Робин Гуда, про планету Меркатор. А иногда просто так ходили, молча. Игнатик был тихий и неулыбчивый. Яр тоже помнил про крепость. Алька, Чита и Данка словно ходили рядом...
С поселковыми ребятами Игнатик не играл. Они его звали несколько раз, а потом оставили в покое. Ребятишки были славные, не задиристые, не обижались на Игнатика за его одинокий характер. Один раз, в праздник, даже сделали ему яркого воздушного змея и принесли в подарок. Этого змея Игнатик раза два запускал с крыши, но снова один, без ребят.
Потом Игнатик нашел незаметную травку на склоне холма. Пригляделся, упал на колени, осторожно взял, не срывая, стебелек с разлапистыми листиками. Повернулся к Яру—глаза с искорками.
— Смотри, Яр!
— Что?
— Пятилистник же...
— Ну и что, Тик?
— Это же... Нет, я потом скажу. Ох, почему я раньше не подумал? Яр, нам надо к сухому дереву!
— Куда?
— К сухому... Ой, нет, я потом скажу.
Я сначала все обдумаю.
— Думай,— улыбнулся Яр. Он был рад, что Игнатик так оживился.
С того дня Игнатик стал веселее. Сделал себе лук со стрелами (тетиву смастерил из шнурков от башмаков, которые дала ему тетка). Заставил Яра играть в Робин Гуда...
А через пять дней не пришел к Яру в диспетчерскую, хотя обещал. При встрече отвел глаза и пробормотал, что забыл. Потом спрятался, когда Яр хотел позвать его в кино. И пошло: то ускользнет, то опустит глаза и что-то бормочет неохотно. Так он вел себя целую неделю. И неделя эта была для Яра пыткой.
И в эту ночь, на вахте, Яр мучился: «Придет или не придет?»

3
Игнатик пришел. Рано утром. Яр заметил его из окна. Игнатик брел в тени длинного деревянного забора — то по скользкой от ночного дождика тропинке, то по мокрой траве. Казалось, он нарочно не выходит на солнце, хочет остаться незамеченным.
Но он все равно был заметен издалека в своей оранжевой рубашке. Это была та рубашка, в которой он ходил в цирк. Потрепанная теперь, много раз стиранная и зашитая, она не потеряла своей яркости. Парусиновые шортики обветшали, стали мятые и серые, как мешковина, а рубашка пламенела даже в тени.
На ногах у Игнатика болтались рыбацкие сапоги. В каждый можно было засунуть по мальчишке. Голенища с отогнутыми отворотами тяжело хлопали его по коленкам.
Может, из-за этих сапог Игнатик и шел так медленно?
Яр подавил желание вскочить и поспешить навстречу. Лишь когда Игнатик остановился у крыльца диспетчерской, Яр вышел на ступеньки.
Игнатик неулыбчиво посмотрел на него и опустил голову. Яр увидел белобрысую макушку с отросшим хохолком.
Яр спустился с крыльца, сел на бетонную ступень, взял Игнатика за повисшие руки, поставил между колен.
Игнатик смотрел в сторону.
Тихо-тихо, осторожно-осторожно Яр сказал:
— Тик... ну, ты чего?
Игнатик переступил внутри, сапог тонкими ногами и отозвался, все так же глядя в сторону:
— Я ничего... Ты сказал, чтобы я пришел... Я вот...
— Что с тобой?
— Со мной? — Он попытался улыбнуться.— Все в порядке. ,
— Слушай... Игнатик...  Я чем-то обидел тебя, да?
— Нет, что ты,— испуганно и честно сказал Игнатик. Быстро посмотрел Яру в глаза. Потом заморгал и опять отвернулся.
— Тогда почему ты от меня бегаешь?
— Я не бегаю... .
— Тик...
— Ну... разве я бегаю?
— Ты не хочешь меня видеть?
— Я... хочу... Просто дела всякие. Тетя все время просит по хозяйству помочь. И ты работаешь...
— Я не знаю, что и подумать,— беспомощно проговорил Яр.— Может быть, кто-то тебя не пускает? Тетка? Говорит, что пускает, а сама...
— При чем тут тетка,— с пробившейся горечью сказал Игнатик.
— А кто?
Он молчал.
— Тогда кто? — с отчаянием спросил Яр.— Может, кто-то напугал тебя? Или сочинил про меня какую-нибудь чепуху? Или... Я не знаю, что подумать! Тик... Может, я сам в чем-то виноват?
Игнатик отрицательно помотал головой.
— Есть же какая-то причина! — почти крикнул Яр.— Игнатик... Ну?
У Игнатика шевельнулись губы. Кажется, он беззвучно сказал: «Есть...»
«Слава богу, это хоть что-то»,— подумал Яр. Он приподнял невесомого Игнатика за бока, вынул из сапог и посадил на колено.
— Теперь ты мне все скажешь.. Да?
Но Игнатик молчал. Шевелил пальцами босых ног и не поднимал головы.
Яр ладонью провел по его заросшему затылку.
— Конечно... Ты еще маленький, а я почти старик. Мы разные... Но той ночью, когда я тебя нес... Ты тогда сам сказал: «Мы с тобой одни на свете...» Я думал, это по правде, думал, мы никуда Друг без друга...
Игнатик перестал шевелить пальцами и весь затвердел.
— Сейчас, наверно, ты не так думаешь...— пробормотал Яр.— Но все же... ведь не враг же я тебе...
Игнатик беззвучно заплакал. Потом обхватил Яра за шею и уткнулся ему в плечо. Вздрагивая, прошептал:
— Я же не виноват... Они не велят.
— Кто?! — с радостью и злостью крикнул Яр.
— Ну... они... эти ... —всхлипывал Игнатйк.
— Да кто же, дьявол забери? Кому какое дело? Кто посмел?!
— Эти... ты не знаешь, что ли? .
— Ни черта я не знаю! — ликуя в душе, отозвался Яр. Игнатик был его. Его братишка, его сын и друг — на остальное плевать.
— Ну, кто же, Тик? Перестань плакать... Ты же понимаешь, я многого не знаю. Что им нужно от нас? Кто они такие?
— Это... те самые люди... которые приходят и все велят...
— Откуда приходят? Они здешние?
— Да нет же,— опять всхлипнул Игнатик и повозился, вытирая о рубашку Яра мокрое лицо.— Они не такие... Все говорят, что их нет, а знают, что есть...
— Чушь какая-то...
— Я тоже сперва думал, что чушь. А он пришел и сказал, чтобы я не смел...
— Что не смел?
— Приходить к тебе.
— Но почему? Почему?
Игнатик глянул влажными умоляющими глазами.
— Я не знаю... Говорит, если будем видеться, они убьют...
— Кого? Тебя? — подобравшись, как для атаки, спросил Яр.
— Тебя.
— Бред.
Яр знал, что не бред. Включилось тренировочное чувство разведчика и четко сигналило ему, что рядом есть непонятный враг. Но Игнатик должен жить без страха. Как можно беззаботнее Яр сказал:
— Посмотрел бы я на человека, который попробует меня убить...
— Яр, они могут. Правда.
— Тик...— очень ласково проговорил Яр.— Я прошел подготовку в высшей школе космических первопроходцев. У меня реакция, как у электронной машины. Я увертываюсь от пули и стреляю без промаха в, подброшенный орех. Из-за плеча.
— У тебя, значит, есть пистолет? — живо спросил Игнатик.
— Есть,— соврал Яр.
— Покажешь? ,
— Да... после. Он в сейфе сейчас.
Лицо Игнатика — похудевшее, в мокрых разводах— стало сумрачно-строгим.
— Яр, ты носи его всегда с собой,
— Хорошо...
— Обязательно с собой. Яр, они не шутят... Я, наверно, зря тебе про все сказал...— Игнатик опять чуть не заплакал.— Они не велели говорить, а я сказал. Теперь, наверно, будет плохо...
— Плохо будет тому, кто попробует нас задеть,— очень бодро и уверенно произнес Яр.— Это я тебе обещаю железно. Поверь.
Игнатик снова — теперь уже с облегчением — ткнулся носом Яру в плечо. Видимо, он устал от страха, от тоски, и сейчас душа его отдыхала. Он уверовал, что космический первопроходец с пистолетом сильнее тех врагов...
Каких врагов? Кто они? Как выглядят?
Обо всем этом надо было спросить Игнатика.
Но спрашивать — значит, показывать свою неуверенность. Значит, будить в Игнатике прежние страхи. Яр сказал:
— Видишь, я не боюсь. И ты никого не бойся. Главное, чтобы мы были вместе.
Игнатик слабо улыбнулся и кивнул.
Яр снова погладил его по затылку. Поднял, осторожно вставил в сапоги.
— Зачем ты их таскаешь, такие бахилы?
Игнатик улыбнулся уже веселее,
— Тетка сказала, что такая примета есть: кто целую неделю морские сапоги не будет снимать ни днем, ни ночью, обязательно станет капитаном. Вот я и не снимаю.
— И спишь в них?
— Ага... .
Яр хотел рассмеяться, но раздумал.
— Ты очень доверчивый, Тик,— сказал он серьезно.— Ужасно доверчивый. Тетка сказала тебе смешную шутку, а ты веришь. Какие-то болтуны пришли и наплели тебе всякую чепуху— ты тоже веришь. ?
Игнатик помолчал. Потом быстро глянул;
— Ага, я доверчивый... Вот поверил, что ты есть на свете, и ты правда есть.
Теперь Яр рассмеялся:
— Это ты хорошему поверил. А ерунде верить не надо.
Игнатик выбрался из сапог.
— Я их здесь оставлю. Я домой сбегаю, а потом опять приду, скоро. Я тебе черешни принесу...
Он и правда скоро вернулся. Прискакал босой, веселый, с большим кульком белой черешни.
— Вот смотри, какая в теткином саду созрела.
Они сели на скамью у пульта.
— Я с тобой буду дежурить,— решил Игнатик.
Вахта была спокойная, Мотоботы вернулись вовремя, аварийных сигналов не поступало, залив под утренним солнцем лежал пустой и тихий,  только еле заметный парусник маячил у горизонта.
— Завтра возьму у Захара шлюпку, и пойдем с тобой под парусом на Крабий остров,— сказал Яр Игнатику.
— Ой, правда? Я под парусом еще ни разу... А если шторм?
— Не бойся, на завтра сводка спокойная.
— Да я и не боюсь, если с тобой... С тобой вообще ничего не боюсь...— Он придвинулся поближе.
— Совсем ничего?
— С тобой? Совсем.
— Тогда... Игнатик! Расскажи, что это были за люди.
Он съежился на миг, притиснулся покрепче, зябко обхватил коленки.
— Игнатик, ты же не боишься.
— Да... Но не хочется про них. Лучше вечером про все расскажу... Можно, я у тебя буду ночевать?
— Даже обязательно... Только без сапог.
Игнатик серьезно сказал:
— Ладно. Все равно я их уже снял... Яр...
— Что, Тик?
— Они... эти люди... по-моему, они знают, кто ты такой.
— Почему ты решил?
— Они говорили: «Зачем ты с ним связался? Все равно он скоро уйдет туда, к себе...»
Яр, ты не уйдешь?
— Я же обещал: без тебя никуда не уйду.
Весь этот день Яр прожил с ощущением, которое у разведчиков называется «на щелчке». Оно возникает на незнакомых планетах, когда нет ясной опасности, но есть ее предчувствие и каждую минуту можно ожидать чего угодно. Защелкнуты гермошлемы и браслеты датчиков, щелчком сдвинуты вперед предохранители бликов...
Правда, сейчас не было ни шлема, ни датчиков, ни излучателя, а состояние «щелчка» перебивала радость оттого, что Игнатик — вон он, рядом.
Он был рядом целый день. Листал вахтенные журналы, копался в старом ненужном приемнике, мастерил из его деталей и лампочек смешного человечка. А когда завечерело, весело сказал:
— Я сбегаю, тетке скажу, что буду у тебя ночевать. Ты не уходи пока, я вернусь, и вместе пойдем к тебе.
— Только не задерживайся, Тик...
— Я как стрела!
Едва он умчался, пришел Феликс.
— Ну что, Яр, все спокойно на морях? Гуляй, я заступаю.
— Заступай... Феликс, я спросить хочу. Уточнить, так сказать. Мне, как диспетчеру, выдали все, что положено?
Феликс откровенно удивился:
— Откуда я знаю? А что именно тебе выдали?
— Ну, форму, документы... Аванс... А оружие не полагается? Говорили, что вроде бы тем, кто на суточных вахтах, положен пистолет.
— Бог ты мой, да зачем он на вахте? Пираты, что ли, нападут?.. Ну, вообще-то положен, поскольку диспетчер — это еще и представитель береговой охраны. Только никто их не берет, морока лишняя.
— Может, и морока. Но я привык, чтобы все по форме.
— Скажи Шерифу, он выдаст.
— Надо сказать...
— Скажи.... Яр...— Феликс глянул быстро и непонятно.— А тебе игрушка эта только для формы? Или...
— «Или»...— сам не зная почему, сказал Яр. Впрочем, Феликсу он верил. ,
— Тогда лучше возьми мой.
— То есть?
— Мой собственный. С давних времен остался. Таскаю вот по привычке, никто не знает...
Феликс, усмехаясь, полез за пазуху и вынул небольшой плоский пистолет с ребристой рукояткой. Видно, что старенький — вороненые детали на острых краях были вытерты до светлого металла. Феликс оглянулся и положил пистолет на ладонь.
— Надежная система, «Викинг», Только запасной обоймы нет, всего семь патронов... Ну, надо будет — достанешь. Бери.
— Да, но... так, наверно, не полагается?
— А кому какое дело? Это же мой. Бери, Яр, тебе нужнее... Люблю таких, как ты. Сам вот не потянул... ‘
— Ты это о чем? — с тревогой спросил Яр.
— О смелости,— вздохнул Феликс. И затолкал пистолет Яру в карман куртки.— Бери... Жаль, не задержишься ты у нас, Яр.
— Ты уверен? — тихо спросил Яр.
— Чую...
— Пойду я,— сказал Яр.— Спасибо, Феликс. Пойду встречу Игнатика. Он, небось, уже летит сюда...
Яр не встретил Игнатика по дороге и слегка встревожился. Вошел в поселок. Побеленные каменные домики с односкатными крышами вытянулись в длинную улицу. Дом, где жил Игнатик, был в самом начале.
У крыльца стояла тетка.
— Что-то не торопится наш Игнатик,— сказал Яр.
— Как же не торопится? Уже уехал,— отозвалась тетка и жалобно взглянула на Яра.
— Как уехал?!
— Сосед на бричке проезжал, обещал его подбросить до вокзала. Там, говорят люди, бывает вечерний поезд...
— Какой поезд? — с отчаянием спросил Яр.— Зачем?
— Да вы не знаете, разве? — Она всплеснула руками.— А он мне сказал, что только сейчас попрощался с вами!. К себе в Орехов, говорит, поеду, там вроде бы все наладилось... Скучаю, говорит... До станции Мост, говорит, а там уж как-нибудь на ту сторону...
— Да как же вы его отпустили? -
— А как не пустить? Он и не слушал, встрепанный такой. Прибежал, письмо, говорит, дали на почте от той тетки, она пишет: приезжай. И сказал, что вы разрешили. Курточку, что вы подарили, взял, кой-какие вещички в сумку кинул, меня обнял...'Я еще говорю: «Деньги ведь надо на билет...» А он: «Не надо, мне Яр дал, вот смотри...»
«Не давал!— ударила мысль — Но кто-то дал. Кто-то успел напугать и уговорить за эти полчаса..’. Гады...»
Думал это Яр уже на бегу.

ГЛАВА ПЯТАЯ
Дорога
1
Вокзал находился в двух милях от поселка. Громадный и странный. Лет пятьдесят назад на берегу хотели устроить большой курорт, но потом то ли раздумали, то ли война помешала. То ли кто-то запретил. А вокзал успели выстроить. Даже не вокзал, а целый вокзальный город. Сюда должны были прилетать самолеты, приплывать пароходы, приходить поезда.
Теперь у громадных причалов изредка швартовались катера и рыбачьи лайбы. На мол со взлетно-посадочной полосой раз в неделю садились трескучие бипланчики местной линии. А по рельсам, спрятанным в полыни, редко и нерегулярно бегал поезд прибрежной железной дороги.
...Яр понимал, что бричку ему не догнать, если двигаться следом. Но был короткий путь— через холмы.
На бегу Яр проверил пистолет. Это была очень простая и, значит, надежная система. Яр загнал в ствол первый патрон, нажал предохранитель и положил «викинг» во внутренний карман, за пазуху. «Стреляю без промаха в подброшенный орех,— усмехнулся он.— Пижон, дурак старый».
Из оружия с пороховыми патронами Яр стрелял два раза в жизни, в незапамятное время, на учебном полигоне Ратальской школы.
«Впрочем, не так уж плохо стрелял. Может, и не промахнусь, если придется...»
Тропинка вывела на холм, поросший мелким дубняком. Солнце стояло невысоко, и распахнувшееся впереди море было усыпано блестящей чешуей. На этом искрящемся зеркале чернели здания вокзала. Он был такой громадный, что многоэтажные корпуса казались приземистыми. Над ними торчала башня, похожая на колокольню Петропавловской крепости.
Черная взлетная полоса надвое разрубала сверкающее море.
Яр бегом стал спускаться к вокзалу...
Площадь перед центральным зданием когда-то вымостили ракушечными многоугольниками. Сейчас некоторые плиты исчезли, а оставшиеся были вздыблены и расколоты проросшими корявыми  кустами с черными ягодами. Кусты хватали Яра за штанины.
Яр остановился. Обогнал он бричку или нет? Если обогнал, где ее ждать? Не было заметно, чтобы к заросшей площади вела какая-нибудь дорога.
Не лучше ли поспешить прямо к поезду? Уж там-то Игнатик окажется обязательно.
Яр вошел в арку центрального входа и оказался в пустом гулком помещении с неимоверно высоким потолком. На потолке он разглядел облупленную картину: два человека с плоскими лицами, в мундирах, аксельбантах и золотых погонах, улыбались и пожимали друг другу руки. Картину окаймляла лепная рама из перевитых розами знамен и сабель.
В дальнем конце зала темнел ряд окошечек. Яр двинулся туда. Под ногами постукивали расшатанные плитки кафельной мозаики.
Окошечки были закрыты. Над ними белело лепное слово «КАССА». В завитках букв скопилась пыль, на букве «К» сидел рыжий паук. Треснувшая стеклянная табличка извещала: «Уважаемые пассажиры, ездить без билетов запрещается правилами и Вашей совестью».
«Игнатик наверняка будет покупать билет,— подумал Яр.—А может быть, уже купил? Где?»
Яр постучал в окошко, над которым сидел паук. Оно тотчас открылось. Возникло лицо седой дамы, похожей на актрису-пенсионерку.
— Скажите, пожалуйста...— нетерпеливо начал Яр.
Дама сухо произнесла.
— Потрудитесь пройти на платформу, касса работает в летнем павильоне. Поезд до станции Мост уходит в двадцать ноль три.
Окошко захлопнулось, подняв облачко пыли. Яр чертыхнулся и посмотрел вокруг. Над темной аркой увидел выпуклые слова:
ВЫХОДА НЕТЪ.
ВЫХОДЪ НА ПЕРРОНЪ.
Яр мельком удивился твердым знакам и противоречивости надписей и решил поверить той, что ниже.
Туннель был темный, только впереди светился полукруглый выход. Яр торопливо двиyулся на свет. Ему казалось, что идет он страшно долго. Мягкий пол будто ехал назад и оттягивал Яра от выхода. А может быть, так и было? Но в конце концов Яр приблизился к солнечной арке и шагнул через медный порог. .
Он оказался не на перроне. Перед ним было море и узкий желтый пляж с синими, и красными зонтиками, с горками для съезжания в воду и круглыми разноцветными будочками. Направо и налево пляж тянулся бесконечно. Позади так же бесконечно тянулись бетонные стены вокзальных зданий. Оконные стекла слепяще отражали солнце, но кое-где чернели пусстые квадраты.
На пляже было многолюдно, это казалось удивительным после пустоты вокзала. Да и вообще— вечер уже, не время для такого массового купания. Но мелькали пестрые мячи, смеялись ребятишки, монотонно кричал бродячий фотограф. .
Яр оглянулся, собираясь вернуться, но недалеко мелькнула оранжевая рубашка.
— Игнатик! — Яр крикнул негромко, сдавленно, чтобы не привлекать чужого внимания.
Рубашка метнулась за голубой киоск с мороженым. Зарываясь башмаками в песок, прыгая через коврики с разложенной снедью, Яр бросился к киоску. Ему сердито кричали вслед.
За киоском никого не оказалось.
Оранжевая рубашка мелькнула у вокзального здания. Там, в серой плоской стене, была узкая дверца. Игнатик исчез в этой дверце. Яр кинулся следом.
Он оказался в бетонном коридоре, вдоль которого тянулись железные трубы разной толщины. Их коленные изгибы иногда перегораживали дорогу. На изгибах торчали колеса вентилей. Пахло ржавчиной и теплой сыростью. Вдали быстро простучали подошвы.
— Игнатик!
Все стихло. Даже эхо увязло в мягкой духоте.
Коридор, закругляясь, привел Яра в подвал. Солнце почти горизонтально врывалось в квадратные оконца у потолка.
Подвал был полон якорей.
Это был целый музей якорей. Царство якорей. Мир якорей.
Кладбище якорей...
Якоря лежали, стояли, косо навалившись друг на друга, на стены и на каменные столбы. Здесь были классические адмиралтейские якоря с истлевшими деревянными штоками, знаменитые якоря Холла с теплоходов и стальных крейсеров, старинные якоря-кошки. Якоря всех конструкций и видов: двурогие, однорогие, многорогие. Грибовидные и винтовые. Маленькие, от рыбачьих лодок, и пятиметровые великаны от. океанских кораблей. Все ржавые и забытые.
Яр мельком подумал, что если якорь — символ надежды, то здесь кладбище многих-многих надежд.
Между якорями лежали и висели лохматые от ржавчины цепи? Звенья у некоторых были с колесо мотоцикла.
Яр прыгал через цепи, стремясь в ту сторону, где ему опять послышался топот мальчишечьих ног.
— Игнатик, подожди!
Крик запутался в этом железном лесу, погас... -
Яр налетел на кирпичную стену, кинулся вдоль нее, увидел металлическую лесенку, бросился по дребезжащим ступенькам. Лесенка, круто ломаясь, повела вверх внутри узкой шахты. Горели пыльные лампочки в проволочных клетках. Проржавевшие ступени иногда ломались под ногами. Стало ясно, что Игнатик здесь не пробегал. Вернуться? Нет, бессмысленно гоняться по лабиринтам. Лучше выйти к поезду и встретить Игнатика там.
Лестница привела в квадратную комнату—пустую, белую, без окон. Мягко светил плафон. Чернела обитая кожей дверь. Яр дернул ее.
Он оказался в небольшом зале. Блестел светлый мрамор, горели электрические канделябры. За овальным столом сидели похожие друг на друга люди — в темных костюмах, с гладкими неподвижными лицами. .
— Что вам угодно? — бесцветным голосом спросил один.
— Мне угодно выбраться на перрон,— резко сказал Яр.
Человек невозмутимо разъяснил:
— Вам следует вернуться. Выход на перрон через соседнюю дверь.
Яр шагнул назад — он забыл в этот миг, что в белой комнате другой двери не было.
Впрочем, и самой комнаты не было. Яр увидел что-то вроде большого склада. По нему сновали молчаливые люди в серых халатах. Они грузили на тележки с мягкими колесами длинные тюки.
В этой молчаливости, в тусклом свете лампочек, в запахе грязной ткани была тоскливая мрачность. Словно грузили обернутые в мешковину трупы. Но, конечно, это не так. У стен Яр заметил штабеля каких-то’одинаковых гипсовых статуй. Скорее всего, их и увозили куда-то.
Яр прошел через склад. Ему смотрели вслед, но ничего не говорили.
За складом был светлый коридор с окнами в одну сторону. Окна оказались распахнуты. Яр увидел наконец платформу, заросшие рельсы, на них дырявые товарные вагоны и мятые цистерны. Две нитки рельсов не были ржавыми, они блестели среди зелени. По ним подтягивался к платформе поезд с аккуратным паровозиком и зелеными вагончиками.
Искать выход на перрон — значит опять запутаться в дурацких переходах и подвалах. Проще было прыгнуть вниз — окна тянулись невысоко от земли, на уровне второго этажа. Яр оперся ладонями о подоконник... И услышал:
— Ярослав Игоревич, подождите...
ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ

читать
Комментарии:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Рейтинг@Mail.ru