Рейтинг@Mail.ru
Ротмистр авиации

1985 11 ноябрь

Ротмистр авиации

Автор: Ромов Анатолий

читать

1.
Над вечерним Гатчинским аэродромом  летел тополиный пух. Среди травы редко серебрились военные аэропланы. Сейчас, 8 июне 1911 года , здесь оставалось семь «Антуанетт», один «Блерио» и два «фармана», остальные улетели в Ригу, на смотр, который проводил великий князь.
Губарев следил, как Зубин, ловко перебрав мотор, осторожно надвигает кожух. Подумал: интересно, для чего же нас поселили вместе. Руки Зубина — умелые, сильные, они не торопятся: кожух встал на свое место мягко, плотно, как влитой. Быстро затянув бойты, Зубин вытер А замасленные пальцы ветошью, подмигнул:
— Слушай, Губарев, искупаемся?
Мелькнуло: а ведь он за эти два месяца успел привязаться к Зубину. И дело даже не в том, что Зубин отличный инженер, что с ним всегда легко, что работа у него спорится. Хотя — это тоже имеет значение. Но сейчас, незаметно разглядывая веснушчатое лицо авиаинженера, Губарев вдруг понял: с Зубиным его начинает связывать некая внутренняя близость, он понимает Зубина, а Зубин — его, и тут же ощутил жгучий стыд: знал бы Зубин, какая подоплека их свела. Впрочем, может быть, он и так догадался? Насчет же купания мысль отличная, жарко...
— Давай. А охрана?
— Дворцовая-то? Да плевать. Мы потихоньку, на нашем месте.
Зубин — неблагонадежный, именно такая формулировка применяется в подобных случаях. Но какое ему, Губареву, до этого дело? Ведь его задача — охранять военные секреты.
Зубин отбросил ветошь, провел рукой по ребру крыла:
— Губарев, давай еще раз повторим? Напоследок. Я буду говорить, а ты проверяй.
— Ну ты и зануда!
— Это почему же я зануда? — Зубин подбоченился. ,
— Инженер-то у нас ты, что я могу проверить? Мое дело — вооружение, а конструкция и прочие ваши премудрости меня не касаются,— Губарев кривил душой, но сейчас он действительно устал и мечтал искупаться.
— Саша, я тебя очень прошу, пожалуйста,— невысокий черноволосый Зубин хлопнул по крылу биплана. В его глазах, светлых, широко расставленных, сейчас всплывала и мгновенно угасала усмешка. Вдруг, вплотную приблизившись к Губареву, встал на цыпочки. От того, что Зубин был на голову ниже, это выглядело смешно. Прошипел:
— Ленишься? Пропеллер вынесен впереди главной несущей поверхности, руль высоты — назад, рули направления — вверх. Остов и нервюры несущих изготовлены из ясеня, шасси — из стальных труб. Площадь крыльев — двенадцать квадратных метров.— Сделав испуганное лицо, Зубин отпрянул.— Все, Саша. Все. Идем купаться.
Оставив аэроплан, они пошли через поле. У сараев начался развод караула, слышалось: «Р-р-райсь! И-и-иррна! Пер-р-ой-айсь!» Миновали ограду, по аллее мимо гуляющей публики пошли к потайному месту у Приотратского замка. Под сенью подпорной стены, в кустарнике, разделись и, нырнув  в парную воду, наскоро искупались в узком черном озере. Потом, прыгая на одной ноге, пытаясь с ходу попасть ногой в брючину, Зубин сказал:
— Саша, мы с тобой уже целых два месяца вместе живем, на одной квартире. Питаемся у одной хозяйки. А я про твою частную жизнь, в сущности, ничего не знаю. Как я понимаю, ты не женат?
Расправляя рубашку, Губарев вспомнил то, что возникло в его жизни сразу после войны и что он тогда считал любовью. Он был Георгиевским кавалером, героем войны, она — дочерью богатых родителей.  Сначала все шло прекрасно: ожидание встреч, вера, что он вытащил счастливый билет, чистота, трепетность, преданность. Но что-то случилось, произошла перемена, почему — он не понял. Просто вдруг не оказалось рядом трепетной и нежной, осталась чужая, уходящая от него. Потом все прояснилось: родители стали наводить о нем справки, чтобы узнать — ровня ли он? Это было не легко, он считался «закрытым», но нашлись соответствующие каналы. Оказалось, что он не ровня... Сейчас все это вспоминается сравнительно легко, но тогда была боль, невыносимая, саднящая боль.
Губарев надел рубашку на мокрое тело, ответил вопросам:
— А ты?
— Я! —Зубин затянул ремень.—  Мне еще рано, двадцать семь стукнет только в этом году.
— Ну, а мне двадцать шесть.
Если его догадка насчет Зубина близка к истине — противно. Конечно, он, Губарев, еще с войны побывал во всяких переделках, да и сейчас фактически на войне — тайной. И всё-таки он боевой офицер контрразведки, а не дешевый осведомитель. Он давно пытается разобраться, почему это слово «осведомитель» сидит в нем как заноза. Сидит — с тех пор, как после войны его перевели в Министерство внутренних дел, откомандировав потом в контрразведывательное производство штаба округа. Автоматически превратившись в штабс-ротмистра из штабс-капитана, он продолжал убеждать себя, что будет теперь с еще большей пользой служить России. Да, он стал жандармом, потому что этого требовали интересы Родины. Но сейчас?  Сейчас tmf могут приказать следить за Зубиным, потому что тот — неблагонадежный. Но вообще, что значит — «неблагонадежный»? Революционер? Это Зубин-то революционер? Не похоже, слишком умен, он может быть просто недовольным, не более того. Но даже если Зубин и революционер, это еще не значит, что он шпионит в пользу Германии. Проклятье...
Пошли сквозь парк «Сильвия» к коттеджу, который снимали на равных паях.
— Между прочим,— сказал Зубин,— в тебе я нахожу ярко выраженный  тип кадрового русского офицера.— Интересно. Что же это за тип?
— Из тех, что идут в атаку насвистывая. И с папироской в зубах.
Я в атаку не ходил, подумал Губарев, ходил в разведку. Там, между прочим, не покуришь и не посвистишь...
И вообще, знал бы этот голубок, в какой грязи приходилось валяться. Три дня он спал среди нечистот в свином хлеву, когда был айном и прислуживал повару японской военно-полевой кухни... Приходилось окунаться в дерьмо и похуже, в грязь контрразведки, отмыться от которой труднее, чем от свиных нечистот...
— Однако настоящая храбрость,— продолжал свою мысль Зубин,— в моем представлении, совсем другое.
— Что же?
— В двух словах не объяснишь.
Губарев незаметно разглядывал беспечно вышагивающего рядом Зубина... Храбрость. Много ты понимаешь в храбрости., О том, что это такое, лучше всего размышлять в темноте около вражеских окопову
— Надеюсь, когда-нибудь объяснишь?
— Постараюсь. И не криви губы.  Догадываюсь, что ты не робкого десятка.
— Спасибо...— начал было Губарев и тут же оборвал себя, свернув на боковую тропку.
Татарин, дворник. Снова со своей метлой у сарая змейкового сектора. Медом ему это место намазано, что ли?
Две недели назад Губарев впервые увидел дворника, тот кланялся кому-то из проходивших офицеров. Губарев даже не понял сразу — что ему не понравилось в кланяющемся дворнике. Потом сообразил: движения. Что-то знакомое было в поклоне, знакомое и неприятное. Он мучился, вспоминая, и наконец разобрался — движения похожи на смазанный ритуальный японский поклон «рэй-го». Он сам когда-то месяцами отрабатывал этот поклон. Три дня назад он отметил для себя, как этот мусульманин, для которого «алля-бисмилля» должно быть привычно, произносит звук «л». Так его могут произносить только японцы. С тех пор, с поклона, он старался не показываться дворнику на глаза — на всякий случай.

2 .
Для нас, имеющих возможность заглянуть в архивы, эта история началась годом раньше, в марте 1910-го, на заседании Межведомственной комиссии Российской империи по организации контрразведывательной службы. Вот что говорилось в ее протоколе:
«...Межведомственная комиссия Военного министерства, Морского министерства и Министерства внутренних дел Российской империи, заслушав доклады и предложения соответствующих ведомств, выводит:
Дело организации органов контрразведки, в том числе установление негласного надзора за путями тайной разведки иностранных государств против Российской империи, до сих пор должным образом не налажено. Функции контрразведывательных органов в настоящее время исполняются разрозненно, отчасти чинами корпуса жандармов, отчасти Главным управлением Генерального штаба, отчасти Морским генеральным штабом, а также — разведывательными отделениями штабов округов. В связи с этим, с целью усиления мер борьбы с военным и военно-морским шпионажем против Российской империи, введения единоначалия и повышения эффективности органов контрразведки, межведомственная комиссия предлагает соответствующим министерствам и главным штабам этих министерств приступить к разработке и созданию единого органа, который взял бы на себя единолично функцию контрразведки, охраны военных секретов и безопасности Российской империи.
За Военного министра — Помощник министра, ген.-лейтенант А. А. Поливанов
За Морского министра — Начальник Морского, Генерального штаба, вице-адм., св. князь А. А. Ливен.
За Министра внутренних дел — Товарищ министра, командир отдельного корпуса жандармов, шталмейстер, ген.-лейтенант П. Г. Курлов.
28 марта 1910 г. Санкт-Петербург».
По-настоящему же судьба Александра Губарева повернулась через год, 5 июня 1911 года, во время дерби на трибунах Е. И. В.  Петербургского ипподрома. Ждали розыгрыша главных призов: «Приза государыни императрицы» стоимостью 18 100 рублей и «Гербелевского гандикапа» в 15 400 рублей. Программки оповещали: в скачках заявлены лучшие лошади, в «Призе государыни императрицы» участвуют Флориал, Мадрас, Лила, в «Гербелевском гандикапе» — Антреприза, Газель, Перу Фату б, Я щурка. Сверялись номера, перелистывались программки. Многие, натыкаясь на строчку № 5 в «Гербелевском гандикапе»: «Газель, т. гн. коб. 4-х лет от Гай-Кида и Зебры, части, влад. гр. В. А. Курново», поворачивали головы в сторону владельца Газели, полковника Владимира Алексеевича Курново, господина средних лет в идеально сшитом английском костюме, плотного, широколицего, с небольшим породистым носом и оловянно-серыми, ничего не выражающими глазами. Полковник сидел в ложе у самого барьера; сзади, на второй скамейке, расположились несколько дам и дети. Повод говорить о нем был: помимо того, что скакала его лошадь, посвященные знали, что Курново вот-вот утвердят начальником спешно комплектуемого ведомства— ПКРБ (Петербургского контрразведывательного бюро). Сам же граф Курново прислушивался к разговору за спиной. Он знал, что болтающая сейчас с его женой графиня Вендорф никогда не питала к ней дружеских чувств. Конечно, лестно, что в твоей ложе запросто беседует с супругой племянница великого князя, но все-таки... Наверняка Вендорф пришла в ложу не зря.
Да, так и есть: как только жокеи пустили лошадей в разминку, Вендорф пересела к нему:
— Простите,-—графиня приложила к глазам лорнет, разглядывая лошадей.— Владимир Алексеевич, если не ошибаюсь, вон та, темно-гнедая, номер пять, ваша? Прекрасная лошадь. Прелесть, просто прелесть. Я на нее поставлю.
Курново промолчал. Вендорф, не отрываясь от лорнета, сказала:
— Владимир Алексеевич, я слышала о вашем новом назначении...
Он мог бы еще отказать Вендорф, племяннице великого князя, но Вендорф, любимице императрицы и кандидатке в камер-фрейлины,— никак. Это уже восьмая протекция, которую он вынужден будет удовлетворить.
— Графиня, все говорят о моем назначении. Но ведь нет еще подписи.
— Полноте, Владимир Алексеевич, подпись будет днями.
Последние две протекции стоили ему отличных офицеров, Иванова и Г олоземова. Придется выкидывать третьего. Кого? Полковник сейчас совершенно не представлял, кого можно исключить из приготовленного списка.
— Золотой вы мой Владимир Алексеевич, я хотела попросить за кузена. Не своего, мужнего. Впрочем, вы его знаете. Он адъютант помощника министра и ротмистр.
Курново понял, о ком идет речь: барон Вендорф. Щеголь, околачивающийся на светских раутах и ничего не понимающий в контрразведке. Еще одно пустое место. Тем не менее полковник улыбнулся.
— Графиня, я сделаю все, что в моих силах. Обещаю.
Вендорф тронула его за руку.
— Спасибо,— улыбнувшись, пересела на заднюю скамейку.
Гул ипподрома стих, лошади заходили на старт. Кого же принести в жертву, подумал Курново. Придется пройтись по агентуре. Да, единственный выход — по агентуре.
Ровно через неделю, 11 июня 1911 года, Военный министр, генерал от кавалерии Владимир Андреевич Сухомлинов подписал «Положение о контрразведывательных отделениях военных округов».
— Значит, меня просто-напросто выкидывают? — Губарев посмотрел Николину в глаза. Ротмистр, не выдержав взгляда, сказал тихо:
— Саша, я бы вообще тебе об этом не говорил. Если бы мы не воевали вместе.
— Прости, Петр. Спасибо.
— Но... Просто я подумал — тебе лучше подготовиться.
— Да, да, Петр. Спасибо, я понимаю.
— И потом, это ведь еще не точно.
— Ты отлично знаешь, что точно.
Губарев подошел к окну. Отсюда, из квартиры резидента контрразведки в Гатчине ротмистра Николина, открывалась панорама Белого озера. Затейливыми пятнами среди утренней зелени выделялись мосты, павильоны, беседки. Над озером светлел Чесменский обелиск, рядом вытянулась вверх Орловокая колонна. Значит, с ним, ротмистром контрразведки Губаревым, покончено, и он будет вычеркнут из списков агентуры? Что же с ним будет? Если не подаст в отставку — его переведут в армию, где он в конце концов осядет в каком-нибудь дальнем гарнизоне. Да, вот уж не думал, не гадал! Рассчитывал на карьеру, на очередное звание, теперь же все к черту! Он знает, что создан для этой работы, только для этой, ни для какой другой, и вот сейчас, когда именно эта работа начинает разворачиваться по-настоящему, его выкидывают.
Губарев почувствовал, как Николин подошел сзади, обнял за плечи, сказал негромко:
— Может быть, у тебя есть к кому обратиться? Понимаешь, иногда достаточно одного слова.
Одного слова... К кому я могу обратиться, горько подумал Губарев. К кому? Черт возьми, какая ерунда — обратиться. Там уже обращались — без него. Им было нужно только его место, только вакансия — и они ее получили. Губарев вздохнул.
— К кому, Петр? Курново я почти не знаю, видел один раз. Да с Курново и разговаривать бесполезно.
— Но надо же что-то делать.
Губарев улыбнулся. С этой улыбкой повернулся к Николину.
— Не волнуйся, Петруня. Подам в отставку, открою частное агентство, как идея? — Мелькнула мысль проверить ротмистра: — Скажи, мой сожитель — Зубин, у него что, синяя карточка?
Николин отвел глаза.
— Саша, на этот счет у меня пока нет инструкций.
Значит, все верно, он, Губарев, уже вне списков контрразведки. Ему не доверяют, причем не доверяет бывший товарищ. Ясно также, что Зубин — неблагонадежный.
— Понятно. Меня это мало волнует, это я так, к слову,— Губарев иронически отсалютовал двумя пальцами.— Спасибо, друг ты мой ситный. Пойду.
Николин развел руками.
— Счастливо. Не взыщи.
Выйдя на дорожку парка и двинувшись к коттеджу, Губарев постарался успокоиться — и не смог. В коттедже сразу же зашел к себе в комнату. Чуть позже заглянул Зубин, округлив голубые глаза.
— Саша, извини, понимаю, у тебя свои планы. Тем более сегодня суббота. Но, может, есть настроение повозиться с аппаратом?
По крайней мере, к нему, Губареву, этот парень относится по-человечески. Интересно — как относится к Зубину он сам, Губарев? Да никак. Готов Доносить на него. Интересно — предал бы его Зубин, окажись он сам в такой ситуации? Нет. Никогда. ,
— Что-то случилось? Что молчишь, Саш? .
Губарев подошел к окну, выглянул. В коттедже тихо. Хозяйка наверху. Здесь, на нижней половине, никого. Он осторожно прикрыл створку, улыбнулся:
— Андрей, я хотел сказать: нам с тобой уже не придется возиться с аппаратом.
— Как понять?
— Авиатора из меня не получилось.— Не получилось? Что ты мелешь?
— Да, Андрей, и вот еще что...
Губарев еще раз взвесил, прежде чем сказать то, что он именно сейчас хотел объявить Зубину.
— Вот что, Андрей. Хочу тебя предупредить, ты на плохом счету.
Зубин почесал в затылке.
— На плохом счету? То есть как?
— Настолько на плохом счету, что за тобой следят.
Он не ошибся. Инженер выдал себя — на мгновение, на долю секунды, но выдал. В глазах Зубина что-то мелькнуло — и тут же он взял себя в руки.
— О чем ты говоришь, Саша? Кто следит?
Зрачки Зубина сейчас спокойно-невинные, бирюзово-прозрачные, в них можно прочесть только удивление и ничего больше. Молодец, выдержка есть, но ему, Губареву, все ясно. Он отвернулся, сказал тихо:
— Андрей, мне кажется, ты все понимаешь. Не буду ничего объяснять, но вполне возможно следить за тобой должен был я.
Он не видел Зубина, только слышал его дыхание.
— Спасибо, Саша.
— Не за что.
— Прости, я могу для тебя что-то сделать?
Добрая душа. Что он может сделать для него, Губарева? Он, Зубин, неблагонадежный, занесенный в досье охранки на одну из цветных карточек? Поймав себя на забавной мысли, Губарев усмехнулся.
— Андрей, вряд ли ты сможешь чем-то меня выручить. Разве что...
А почему, собственно, не сообщить Зубину о подозрении? Ведь он, Губарев, пока единственный заметил это, проверил возникшее сомнение, утвердился в нем. Но при теперешней ситуации зачем были все его труды? Кому они нужны? Сообщить Зубину об Ахмете — в этом никакого криминала нет.
— Саша? Ты сказал «разве что»?
Губарев повернулся.
— Андрей, ты ведь знаешь нашего нового дворника? Татарина Ахмета?
— Знаю, а что?
— Видишь ли, мне кажется, это японский шпион.
Зубин обошел вокруг стола. Остановился.
— Японский шпион? Дворник?
— Да.
— Саша, я что-то не понимаю.
Что ж, если говорить, то до конца.
— Это лишь моя догадка. Ты заметил, я старался не попадаться ему на глаза? Так вот, чтобы мою догадку подтвердить, необходимо осмотреть дворницкую каморку. В одном из сараев змейкового сектора. Сделать это нужно незаметно. Так, чтобы дворник не понял, кто из состава аэродрома мог у него побывать. У меня мелькнула мысль — что, если поручить это тебе? Сможешь?
— Я?
— Ты. Для того, чтобы понять, что Ахмет не тот, за кого себя выдает, достаточно лишь обнаружить в дворницкой что-то, что никак не соответствует положению дворника. Для примера, просто листок бумаги. Ручку, чернила. Понимаешь?
— Яснее ясного. Давай — попробую.
Молодец. Смотрит прямо и искренне. Кажется, действительно готов. Но явно для такого не подготовлен.
— Ладно, Андрей, я пошутил. Ты представь только, что моя догадка верна.
— Ну, представил.
— Плохо представил. Ты не знаешь, что такое профессиональный разведчик. Обычный человек против него ягненок... Так что, считай, разговора не было...
Губарев проводил инженера до двери, аккуратно притворил за вышедшим створку, повернул ключ и вернулся к столу. Взял чистый лист бумаги, ручку. Нет, долг есть долг. То, что он только что сказал Зубину, личное дело его, Губарева. К тому же он уверен, Зубин будет молчать. Об Ахмете же он должен сообщить. Непременно. И пусть его скоро уволят, пусть переведут в армию пусть заставят уйти в отставку — он, Александр Губарев, пока русский офицер, и этим все сказано.
Губарев достал шифр, аккуратно вывел первую строчку, вторую, третью. Расшифрованные, эти строчки значили:
«Его высокоблагородию, начальнику ПКРБ полковнику Курново. Совершенно секретно. Сообщаю: мною замечено, что работающий вторую неделю на Е. И. В. Гатчинском военном аэродроме дворник татарин Ахметшин...» Подумав, Губарев коротко изложил свои основные подозрения, зашифровал донесение до конца, поставил подпись. Вложил листок в конверт. Еще минуту посидел за столоад — взвешивая все в последний раз. Запечатал конверт, шифром написал адрес, надел фуражку, реброй ладони проверил, как сидит кокарда, и понес донесение к Николину.
Пройдя через всю Гатчину, поднялся по знакомой витой лестнице на антресоли, постучал в дверь. Услышав «Войдите!» — зашел, вытянулся, отдал честь:
— Господин ротмистр, разрешите? Сообщение особой важности. Лично полковнику Курново.
Николин взял конверт, осмотрел, будто понимая, чем вызван официальный тон товарища. Спрятал донесение в стол, сказал, глядя куда-то в стену:
— Хорошо, господин ротмистр, я передам срочно. Вы свободны.
Подходя к своему коттеджу, Губарев увидел бегущего по дорожке плотного вахмистра Плисюка. На рукаве светлела сине-белая повязка помощника дежурного. Подбежав, вахмистр вытянулся, приложил руку к козырьку.
— Ваше благородие, с инженером Зубиным несчастье! Просил позвать!
— Что случилось?
— Упал, сломал ногу, у Змейкового сектора! — Плисюк перевел дух,— Я фельдшера вызвал!
Губарев бросился к аэродрому; вахмйстр, отдуваясь, бежал за ним. У сараев Змейкового сектора их  встретили фельдшер и дневальный; на земле, морщась и держась за ногу, боком, неловко лежал Зубин. Губарев присел, взял инженера за плечи.
— Андрей, что случилось?
По бессмысленно-стеклянному взгляду Зубина понял: случилось именно то самое. Заметил, как инженер двигает губами, пытаясь скрыть смысл фразы, с трудом разобрал: «Скажи им, чтобы отошли». Махнул рукой, стоящие сзади отодвинулись. Пригнулся. Видно было, Зубин с трудом сдерживает боль.
— Что, Андрей? Что?
— Ты был прав. Татарин. Я... зашел... Не успел даже заглянуть в стол — он сзади... Глаза бешеные... На ногу наступил, толкнул... Я и опомниться не успел... Боль адская... Все... Больше ничего не помню... Губарев махнул фельдшеру.
— Займитесь, окажите первую помощь! Вахмистр, обыскать всю Гатчину, найти дворника! Поднимайте отделение!
— Слушш-ашшщ-родь!— Вахмистр бросился к дежурке.
Зубин тихо стонал. Так, дверь дворницкой открыта. Кажется, сейчас там никого нет, и все-таки надо быть осторожным. Войдя в каморку, прижался к стене. Никого. Постель не тронута, всюду явные следы поспешного бегства. Ни одной личной вещи. Ветошь, тряпки. Присел, заглянул в тумбочку — пуста, хоты шаром покати. Посмотрел на часы: пять минут первого. Только что от гатчинского перрона отошел поезд на Петербург. Вернулся к Зубину — сидит на земле с закатанной брючиной, фельдшер обматывает переломанную стопу бинтом. Рядом взмыленный Плисюк.
— Ваше благородие, никак не нашли. Ефрейтор Соколов спросил дежурного по станции, тот говорит: «Уехал ваш татарин. На петербургском».
Значит, Ахмет от него ушел. Но донесение Курново отправлено... Черт, мерзость какая, неужели нет выхода?..
Губарев с досадой посмотрел на сморщенное от боли лицо Зубина. Стоп. А ведь выход есть, ну, конечно, ведь Зубина надо срочно везти в госпиталь. Он ранен, да еще на военном аэродроме.
— Вахмистр, быстро сюда штабной автомобиль! Быстро, вы поняли? Доложите, падение во время летных испытаний, несколько переломов. Ясно? Выполняйте, и чтоб в пять секунд!
— Слушаюсь! — вахмистр кинулся к штабу.
Через двадцать минут новый «Фордзон», остановившись ненадолго у коттеджа Губарева, где он успел переодеться, мчался вместе с ротмистром и Зубиным по Варшавскому шоссе в сторону Петербурга. Спрыгнув у Обводного и приказав шоферу отвезти Зубина в гарнизонный госпиталь, Губарев незаметно занял место на Варшавском вокзале, у выхода.

3.
Дворник. На нем синий зипун, островерхая татарская шапка, грязноватого цвета онучи. За спиной латаная
котомка. Губарев, вжавшись в будку городового, еле удержался, чтобы не закрыть глаза и не зашептать истово: господи, пронеси! Кажется, все-таки пронесло. Дворник, минуя зал ожидания, зашагал к Обводному каналу. Выждав, Губарев пошел за ним, в ту же сторону, стараясь ничем не выделяться среди идущих рядом. Синий зипун с серым пятном котомки медленно двигался к каналу.
Дойдя до земляных, поросших лопухами откосов, не оглядываясь и не меняя уныло-мерного шага, чуть пришаркивая, дворник вступил на Варшавский мост. Полагаясь на собственную зоркость, Губарев нарочно отпустил синее пятно подальше: сейчас ему было важно понять, чувствует ли Ахмет слежку. По характеру движения, по ритму шага — дворник как будто ничего не замечал, а может быть, просто умело скрывал привычную настороженность.
За мостом синий зипун все так же не спеша двинулся по Измайловскому проспекту, минуя по очереди все семь именовавшихся «ротами» переулков. Сначала Губареву казалось, что дворник вот-вот куда-нибудь свернет. Оглядывая подворотни и подъезды, он был готов к этому, но нет — дворник шел прямо, легким шаркающим шагом, выражая позой почтительность к встречным, изредка плечом поправляя котомку.
Так Ахмет прошел мимо Финляндского экипажа и Троицкой площади, оставил за собой казармы лейб-гвардии Второй артиллерийской бригады — и скоро вышел к Измайловскому мосту. За мостом начинался Вознесенский проспект, ведущий к Адмиралтейству. Здесь Ахмет вдруг на несколько секунд остановился. И Губарев, отойдя к стене, приготовился. Может быть, дворнику нужно именно это место? Нет, все так же почтительно обходя прохожих и привычно семеня, Ахмет двинулся дальше. Перед самым Измайловским мостом синее пятно снова остановилось; заметив это, Губарев тут же прикрылся прохожим. Кажется, он сделал это вовремя: дернулись сгорбленные плечи, серый мешок с пестрыми заплатами пополз вверх; полуобернувшись, Ахмет не спеша переложил котомку, вздохнул, поправил островерхую шапку с рваными краями и двинулся к мосту, ведущему на Вознесенский проспект. Да, сделано все умело, не придерешься.
Наверняка, обернувшись, дворник увидел всех, кто шел за его спиной. Правда, была надежда, что за идущей по центру тротуара дамой с зонтиком он не разглядел лица Губарева. Ротмистр почувствовал, что давно уже взмок; следить за дворником с каждым шагом становилось все трудней. Похоже, Ахмет направляется на Сенной рынок. Если так, плохо. Потеряться в самый разгар дня среди рыночной толпы ничего не стоит,, особенно для опытного человека, а Ахмет, судя по всему, достаточно опытен.
Вместо того, чтобы пройти Измайловский мост и войти на Вознесенский проспект, дворник свернул влево — и по набережной Фонтанки дошел до Египетского моста. Перешел его все так же не спеша и, постояв около Усачева переулка, подался левее. С этого момента, как показалось Губареву, Ахмет начал умышленно петлять по переулкам: свернул в Могилевскую улицу, с нее налево, в Прядильную, тут же нырнул в Климов переулок. Снова привычным жестом поправил котомку, по Английскому проспекту прошел на Покровскую площадь и повернул направо, мимо Канонерской улицы к Екатерининскому каналу. Только Губарев подумал, что здесь, на открытом месте, дворник может его заметить — как Ахмет остановился у вывески: «Васильев и К0. Трактир. Горячие и холодные блюда». Постояв и наверняка снова проверив, нет ли слежки, дворник снял котомку с плеча и вошел в трактир. Кажется, Ахмет его обманул, причем обманул легко, играючи. Губарев никогда не был в этом трактире и не знал, есть ли там черный ход.
Но даже если есть, куда он выходит? Что делать, ждать на улице? А если дворник выйдет с черного хода? Зайти в трактир? Нет, нельзя — Ахмет сразу же его запомнит и заметит.
Из трактира Ахмет вышел через полчаса, опустил котомку на тротуар и надолго остановился. Он стоял, изредка поковыривая в зубах мизинцем, сыто и безразлично оглядывая прохожих. Губарев следил за ним сквозь щель в парадном — сейчас лицо дворника ничего не выражало. Лицо татарина как будто окаменело. Наконец Ахмет вытер рукавом зипуна губы, поправил шапку, взвалил котомку на плечи и двинулся дальше.
И снова, прикрываясь прохожими и изредка прячась в подъездах, Губарев шел следом. Теперь, неотступно следуя за дворником, он вдруг почувствовал сомнение: что, если он ошибся? Сейчас, на петербургских улицах, ему казалось — Ахметшин никакой не японский шпион, а самый обычный туркестанец, калмык или кайсак, прибывший в столицу на заработки. Находясь несколько часов в поле зрения Губарева, дворник вел себя естественно, его движения были лишены какого бы то ни было опасения, и, если судить только по поведению, все подозрения давно должны были рассеяться. Единственное, что сейчас смущало,— Зубин. Даже не сам Зубин, а то недоумение, которое стояло у него в глазах, когда он лежал на земле.
Остановившись к вечеру у ночлежного дома, в который зашел дворник, Губарев уже не понимал, почему продолжает слежку; может быть, теперь он делал это из чистого упрямства — всего лишь.
Ночлежный дом, в двери которого около девяти вошел Ахмет, находился в одном из тихих переулков около Сенного рынка на Петроградской стороне. Ротмистр подошел к обшарпанной, покрытой коростой старой краски двери. Колотить в дверь пришлось долго; наконец одна из створок открылась, выглянуло неприветливое лицо.
— Что надо? Мест нет.
— К тебе татарин в синем зипуне заходил?
Внимательно изучив Губарева, хозяин почесал в затылке.
— В яинем зипуне? С бородкой?
— С бородкой, с бородкой. Где он? Спит?
Хозяин, ухмыльнулся. Губарев спросил строго:
— Что улыбаешься?
— А ничего. Нет твоего татарина.
— Как нет?
— Так. Был да сплыл.
Губарев ласково взял'хозяина за ворот; тот попробовал вырваться, но, почувствовав хватку, закрестился.
— Стой! Ты что, мил человек? Христом-богом клянусь, нет его, ушедши уже! — Глаза хозяина вертелись испуганно, но судя по виду— он не врал.
— Ушедши? А почему я его не видел?
— Ну вот, не видел... Он с того хода ушедши, дал двадцать копеек, а потом с того хода во двор, и не видать его больше. Я выглянул, смотрю — пусто. Позвал — не отвечает. Я уж и койку-то его отдал, на ней другой.
— Извозчика поблизости можно взять?
— А. как же? Почему не взять? Стоянка вон она, на углу Каменноостровского. Да и трактир на углу, «Дибуны», возчики толкутся всю ночь.

На всякий случай он все-таки осмотрел ночлежку. Потом, зайдя в ночной трактир на Каменноостровском и перекусив, подсел к угловому столику, к компании распивающих чай извозчиков. Народ был тертый, бывалый, люди за столом то и дело менялись, кто-то, закончив чаепитие, выходил, кто-то входил с улицы. Губарев пил чай и, не гнушаясь, терпеливо расспрашивал каждого, не подсаживался ли к кому человек, похожий на Ахметшина.
Примерно в середине ночи один из вошедших, высокий извозчик с гулким голосом и окладистой бородой, услышав вопрос Губарева о татарине, кивнул:
— А как же, было. Часа три примерно назад подвозил такого. На Васильевский. Чаевые, подлец, обещал, а дал всего ничего. Татарва одно слово...
— Где сошел?
— На Первой линии. Магазин Кималайнена знаешь? Прямо у него. Деньги дал и во двор, больше я его не видел,— возница покосился.
— С тебя, мил человек, за рассказ.
— Будет, только на то же место отвези, прямо сейчас.
— Отвезем, такое наше дело.
На Васильевский остров, к галантерейному магазину «Братья Кималайнен» возчик отвез Губарева быстро. Остановил мерина, кивнул:
— Вот здесь он и сошёл, в точности. Прямо у магазина.
Записав номер возчика и дождавшись, пока стихнет стук копыт, Губарев внимательно изучил место. Сразу же за галантерейным магазином шли проходные дворы, выводящие на соседнюю Вторую линию. Дойдя до конца, Губарев увидел: последний двор примыкает точно к задней части большого трехэтажного дома В стиле «петербургского барокко». Он хорошо знал этот дом, сине-белый, с затейливыми, окаймляющими окна и карнизы украшениями,— в этом здании уже давно снимали квартиры японские дипломаты.

4.
Поздним июньским утром 1911 года полковник корпуса жандармов Курново, только «но назначенный начальником Петербургского контрразведывательного бюро, вошел в свой кабинет. Оглядев стол и найдя, что на нем все в порядке, от чернильницы в виде бронзового оленя до аккуратно сложейной стопки чистой бумаги, Курново сел, закурил сигару и подтянул к себе папку с делами. Начальнику ПКРБ исполнилось сорок лет, он любил хорошо поесть, в меру выпить — но не слишком, так как во всем ценил умеренность. Даже дым сигары касался сейчас только его неба — не больше. У полковника была образцовая семья, он умел одеваться, интересовался искусством, держал собственных скаковых лошадей. Вообще же, Владимир Алексеевич старался быть честным человеком. Естественно, этого своего стремления он не скрывал ни от знакомых, ни от начальства. Вот почему, после того как по приказу Военного министра Сухомлинова было разработано и утверждено «Положение о контрразведывательных отделениях военных округов» и учреждены «Контрразведывателъные бюро», как-то само собой всеми было решено, что начальником Петербургского бюро лучше всего назначить именно графа Курново.
Не вынимая изо рта сигары, Курново раскрыл папку и стал лениво перебирать бумаги. Он знал по опыту, что ни одна из этих бумаг, даже теоретически, не может представлять интереса хотя бы для поверхностного изучения. В основном это были приготовленные на подпись приказы о назначениях, перемещениях и отпусках. Среди них лежал и листок с пометкой: «бар. Вендорф — рот. Губарев». Пометка означала, что в штат ПКРБ следует ввести барона Вендорфа, уволив соответственно из этого штата ротмистра Губарева. Лично полковник ничего не имел против Губарева, судя по досье, проявившего себя до этой поры весьма добросовестно. Но поскольку отказать графине Вендорф он не мог, то воспринимал это увольнение как неизбежное зло.
Черкнув на листке адъютанту: «В приказ», Курново хотел было уже закрыть папку, но тут его внимание задержалось на слове «Донесение». Это слово стояло рядом с грифом «Совершенно секретно». Курново вынул листок и пробежал текст. В нем значилось:
«Его высокоблагородию начальнику ПКРБ полковнику Курново. Совершенно секретно. Сообщаю: мною замечено, что работающий вторую неделю на Е. И. В. Гатчинском военном аэродроме дворник татарин Ахметшин уже несколько раз, отдавая дань уважения вышестоящим лицам, делал движения, напоминающие японский ритуальный поклон «рэй-го». По опыту работы во время войны я хорошо изучил движения этого поклона. По своей последовательности они неповторимы и вырабатываются у японцев автоматически, так что нарочно подделать их невозможно. Посему прошу принять эти факты к сведению, а также прошу Вашего разрешения на особое наблюдение за вышеозначенным Ахметшиным. К сему — агент по особым поручениям ротмистр Губарев».
Курново повертел листок. Первое, что пришло ему в голову — ротмистр узнал об увольнении и «проявил бдительность», чтобы отвести угрозу. Однако, поразмыслив, полковник все-таки решил: вряд ли, такими вещами не шутят. Полковник знал, что внедрение Губарева в командный состав Гатчинского военного аэродрома произведено еще до образования ПКРБ, по инициативе штаба округа. Впрочем, в строгом смысле слова это нельзя было даже назвать внедрением. В воздухоплавательные части, которые на 1911 год состояли из двух батальонов и одиннадцати рот, откомандировывали, оставляя чин предыдущего состояния, и ротмистр Губарев был зачислен в состав Гатчинского аэродрома как спец по вооружению, которым он и являлся до перевода в жандармерию. Единственным прикрытием агента по особым поручениям было то, что в состав Гатчинского воздухоплавательного формирования он был записан офицером кавалерии.
Придя к выводу, что сигнал Губарева навеян действительными подозрениями, Курново попытался разобраться в существе дела. С одной стороны, донесение выглядело несколько легкомысленно, если не сказать — смехотворно. Татарин, дворник, японский поклон «рэй-го». Беллетристика да и только. С другой, все-таки речь идет о военной авиации.
Здесь следует объяснить, что авиация или, как тогда было принято говорить, воздухоплавание в 1911 году становилось ведущей отраслью в техническом перевооружении армии. В этом году на развитие авиации правительством была отпущена огромная по тем временам сумма— 180 миллионов рублей. Сведущий в военном деле и широко информированный человек, Курново знал, что самолеты, дирижабли и иные летательные аппараты, примененные ведущими державами в боевых действиях, показали себя как грозное оружие, а в армиях Англии, Франции, Германии, Италии, США, Японии были созданы первые воздухоплавательные формирования, зачатки будущих ВВС. Знал полковник, конечно, и то, что в силу этих обстоятельств развитию авиации в России придается сейчас первостепенное значение. После краткого размышления, нажав кнопку, Курново попросил адъютанта, штабс-ротмистра Николаевского, принести дело на Агента по особым поручениям Губарева: ему хотелось освежить сведения о ротмистре.
Адъютант быстро принес папку, вышел, и Курново, вздохнув, начал просматривать дело. Послужной список открывала фотография. С казенного фотоотпечатка на полковника смотрело открытое и несколько, пожалуй, стереотипное лицо молодого человека: темные брови, темные, чуть шире обычного расставленные глаза, нос правильной формы, лихо закрученные вверх усики, ямочка на подбородке. Вглядевшись, полковник убедился, что в лице ротмистра есть что-то азиатское. Впрочем, подумал он, таких среди русских много.
Губарев Александр Ионович, родился в 1885 году в Екатеринбурге, двадцать шесть лет. Православный, из разночинцев. Холост. Санкт-Петербургское Михайловское юнкерское училище окончил в 1904 году, перед самой войной, служил в артиллерии. С началом боевых действий отправлен на русско-японский фронт в чине подпоручика, в связи со знанием японского языка назначен в разведку. В 1904 году, после того как под видом повара-айна был заброшен в японский тыл и собрал важные сведения, награжден Георгиевским крестом. Интересовался техникой, в чем проявил старание и усердие, а также иностранными языками. Мать и отец, учителя, уроженцы Екатеринбурга, занимались с сыном специально, поэтому ротмистр свободно изъясняется на английском, немецком, японском, знает французский и итальянский — «для разговора без словаря». После войны откомандирован в жандармерию. С 1907 года, когда впервые воздухоплаванию и летательным аппаратам начинает придаваться серьезное военное значение, штабс-ротмистр Губарев, как прошедший специальную техническую подготовку, специализируется по контршпионажу в воздухоплавании. В силу этих обстоятельств, а также учитывая особое старание и отличное знание авиационной техники Губарев и был рекомендован для внедрения агентом по особым поручениям на один из важнейших объектов воздухоплавания
— Гатчинский военный аэродром.
Курново отложил папку. По досье — офицер серьезный и знающий. Путь блестящий, в двадцать шесть лет ротмистр без всякой протекции. Подумав, полковник взял листок «бар. Вендорф — рот. Губарев», зачеркнул слова «В приказ» и написал: «Повременить». После этого нажал кнопку и, как только появился адъютант, сказал бархатным голосом:
— Вот что, Голубчик, Станислав Николаевич. Тут есть донесеньице, посмотрите — Губарев. Учтите, это авиация. Ави-аци-я!
Адъютант был высоким и сухим человеком, он работал с Курново не первый год, по его указанию всегда ходил в цивильной одежде. Лицо адъютанта стало серьезным, он взял листок:
— Прикажете вызвать, Владимир Алексеевич?
— Да, Станислав Николаевич, прошу вас.
Адъютант замялся; дело с назначением барона касалось и его, он получил от семейства Вендорф щедрую взятку. Курново это было известно.
— Владимир Алексеевич, насколько я помню, фамилия Губарева значилась «в приказ»?
Курново отлично понял адъютанта.
— Ничего не меняется, Станислав Николаевич. И все-таки, будьте добры, вызовите-ка мне Губарева.

5.
Зубина поместили на первом этаже госпиталя, в самом дальнем конце большой палаты, у окна. Найти его было легко: заглянув, Губарев сразу же заметил подтянутую, и растянутую на турникете ногу. Примостив под голову, кроме подушки, еще и свернутый халат, инженер лежал неподвижно, рассматривая видневшиеся за раскрытым окном пыльные кусты. В палате густо пахло несвежей пищей, мочой, грязным солдатским бельем. Как знаком был Губареву этот запах, еще с войны! Он осторожно двинулся между койками, сопровождаемый любопытными взглядами. Это тоже было ему хорошо знакомо: появление нового человека в палате — всегда развлечение. Бородатый мужик в грязной рубахе, сидящий на соседней с Зубиным койке, тронул инженера за плечо.
— Эй, студент... Никак к тебе.
Зубин обернулся. Всмотревшись, узнал Губарева, замотал головой. Отодвинулся, разгладил скомканное одеяло.
— Саша... Пришел все-таки. Садись. Давай сюда, прямо на одеяло.
Губарев сел, положил на тумбочку яблоки. Пока он и сам не понимал до конца, почему решил навестить Зубина. Просто знал, что надо зайти — и все. Конечно, было чувство вины: ведь в несчастье Зубина косвенно виноват и он. Но было и другое, и именно в этом другом Губарев пытался сейчас разобраться.
— Андрей, я ненадолго. Сегодня должен вернуться в Гатчину.
— Да хоть на сколько,— Зубин, улыбаясь, разглядывал Губарева.— Ты даже не представляешь, как я рад, что ты пришел. Я тут с тоски помираю.
— Ну, ну. Не помирай...
Вот в чем дело. В повороте отношений. Конечно. Раньше Зубин был для Губарева просто хорошим и свойским парнем, с которым ему все эти два месяца было легко. Сейчас же... Губарев вдруг ощутил, что их объединяет нечто большее, чем взаимная приязнь. У них много общего. По рассказам Зубина — его родители живут где-то под Орлом, он у них один, они скучают по сыну. Он тоже один у матери, она сейчас в Екатеринбурге, одна, и, конечно, тоже скучает. Кажется, в Петербурге инженер одинок — так же, как и он сам. Вполне может быть, мальчишкой Зубин испытывал то же, что и он...
Зубин, все еще блаженно улыбающийся, закусил губу, вздохнул.
— Спасибо, Саша.
— За что?
— За то, что пришел.
— Наоборот, тебе спасибо.
— Мне-то за что?
— Ты мне помог, а сам... — Их взгляды встретились. Зубин некоторое время изучал его, хмыкнул:
— Ерунда. Будем считать то, что со мной случилось,— просто несчастный случай.
— Не ерунда. Я знаю, что такое перелом стопы. Не понимаю только, зачем ты к нему полез? Я же тебя предупреждал.
Молчит.
— Андрей?
— Если честно, я тебе тогда не поверил. Решил, что... по долгу службы тебе всюду мерещатся шпионы...
На этот раз промолчал Губарев. Признание Зубина укололо. Но что поделать — сам напросился.
— Почему тебя поместили сюда?— меняя тему, спросил Губарев.— Эта палата — для нижних чинов, а ты все-таки инженер.
— Видишь ли, сопровождающий знал только этот госпиталь, сам здесь валялся с дизентерией. В приемном покое спросили: кадровый? Раз не кадровый, кладут в эти палаты, так заведено.
— Сейчас переговорю с кем следует, тебя переведут...— Губарев привстал, Зубин тут же тронул его за рукав.
— Подожди, Саша, не нужно. Во-первых, я уже притерпелся, во-вторых, с этой подвеской...— Зубин скривился, разглядывая ногу.
Сидящий на кровати напротив мужик потянулся, запахнул халат и ушел в коридор. Теперь их никто не мог слышать, самое время для откровенного разговора.
— Андрей, извини, что лезу в душу...
— Да?
— Я давно хотел спросить — почему тобой интересуется полиция?
Инженер, отвернулся. Вдруг Губарев понял: он смеется. Удивился:
— Ты что?
Зубин замолчал. Повернулся, приподнялся на локтях. Глаза серьезны.
— Знаешь, я о тебе много думал.
— Что же придумал?
— Придумал, что тебе можно верить. И вот сейчас это подтвердилось. Провокатор бы так не спросил.
— Подожди, может, мне еще придется на тебя подавать рапорт.
— Как ни странно — не боюсь.
— Спасибо, но речь не обо мне. Кто-то придет на мое место — он тебя не пожалеет. Андрюша, родной ты мой — с кем ты связан? С анархистами? С эсерами? Эсдек?
— Зачем тебе это?
— Хочу понять, на кого ты работаешь.
— Не бойся, я не немецкий шпион. Если уж отвечать, скажу — стараюсь служить народу.
— В этом смысле мы все хотим служить народу, отечеству. Это не ответ. Я хотел бы услышать ответ.
Зубин закрыл глаза.
— Ответ... Раз уж мы пытаемся говорить начистоту, скажу — обернись! Обернись и посмотри, что происходит вокруг! Просто посмотри!..
То, о чем сейчас говорил Зубин, очень близко касается его. Дорого бы он дал, чтобы понять, можно ли Зубину верить...
Прощаясь, они снова вернулись к истории с татарином-японцем.
— Скажи, как записали в истории болезни, отчего перелом?
— Как и было.
— То есть?
— С самолетом рухнул.
Этим ответом Зубин дает понять, что все, что произошло, останется между ними. Может быть, когда-нибудь они друг другу и поверят. Губарев привстал.
— Андрей, пойду. Может, еще забегу, если буду в Петербурге.
— А будешь?
— Мне кажется, буду.
И все-таки Губареву сейчас нужна уверенность. Он опустил глаза, сказал беззвучно:
— Андрюша, значит, ты никому ничего не говоришь?
Зубин усмехнулся, ответил так же беззвучно:
— Конечно. Надеюсь, ты тоже никому ничего?
Губарев пожал плечами.
— Безусловно.
Кивнул — и вышел из палаты.
Через три часа ротмистр был в Гатчине.

6 .
Адъютант Курново пытался, как мог, оттянуть вызов Губарева. Действовал он продуманно. Позвонив в Гатчину и узнав, что Губарев, похоже, в самовольной отлучке — придержал эту новость, а заодно и доклад шефу. Однако память у полковника была отличной, номер не прошел — Курново напомнил о вызове спец-агента сам. Так как напоминание было сделано елейным голосом, это прозвучало как выговор. Адъютант с видом отчаянного сожаления вздохнул.
— Владимир Алексеевич, вызов Губарева значительно осложнился. Он и раньше замечался в непозволительном поведении, и вот — новая эскапада. Не далее как позавчера, никого не предупредив, исчез из расположения части. Судя по всему, сейчас ротмистр объявлен в розыск.
Курново внимательно посмотрел, на адъютанта. Если это ничтожество обманывает его хоть на йоту — он его просто уничтожит. Выгонит вон с волчьим билетом.
— Голубчик, Станислав Николаевич, вы понимаете, что говорите?
Курново нехорошо улыбнулся. Адъютант побледнел, он понял: отрабатывая взятку, можно лишиться гораздо большего.
— Владимир Алексеевич, клянусь богом!..
— Я вторые сутки вынужден ждать доклада о Губареве. А вы сообщаете мне такие новости.
— Владимир Алексеевич, честное слово, клянусь — вы можете проверить по телефону!
— Я и проверю. А пока подготовьте машину. Я еду в Гатчину.
Начальник ПКРВ срочно отправился в Гатчину. На аэродроме Курново поинтересовался, здесь ли ротмистр Губарев. Резидент контрразведки в Гатчине ротмистр Николин сообщил, что Губарев действительно почти двое суток был в отлучке, но самовольной в общем-то, ее считать нельзя — ротмистр сопровождал в госпиталь инженера, раненного во время летных испытаний. Курново потребовал для рассмотрения подробные списки личного состава Гатчинского военного аэродрома — как военнослужащих, так и вольнонаемных. Тщательно изучив списки, полковник попробовал найти фамилию дворника Ахметшина — в реестре ее не было. Николин тут же позвонил в дежурную часть; дежурный сообщил, что с позавчерашнего дня дворник Ахметшин исчез, далее не взяв расчета. По срокам донесение Губарева и последовавшее за ним исчезновение Ахметшина совпадали. Курново понял, что агент Губарев, направляя ему донесение, находился на верном пути. Уже всерьез заинтересовавшись «делом Ахметшина», полковник попросил Николина вызвать Губарева и оставить их с ротмистром в квартире резидента одних.
Губарев, скрыв подоплеку происшедшего с Зубиным, подробно рассказал о слежке и о том, как след Ахметшина привел его к дому, в котором живут японские дипломаты. Курново довольно долго обдумывал услышанное. Он понимал: если Губарев не ошибся, ПКРБ сразу же, через месяц после ерздания, удастся выйти на след японской агентуры. Решив, что делом нужно заняться, причем —самым серьезным образов, полковник спросил:
— Что все-таки нужно было Ахметшину в Гатчине? Почему он устроился именно сюда, на Гатчинский аэродром?
— Для того, чтобы понять это, Владимир Алексеевич, нам не мешало бы прогуляться.
— Далеко ли?
— Недалеко, на наш аэродром.
Курново досмотрел на поручика; то, как ведет себя этот агент, ему положительно нравилось.
— Что ж, извольте. Я готов.
День был солнечный, Гатчину переполняли дачники и приезжие. Курново и Губарев, обгоняемые нарядными экипажами, минуя праздных гуляющих, вышли к аэродрому. Остановились у дальнего конца летного поля; здесь, за ангаром для дирижаблей, высились два выкрашенных в зеленую краску дощатых сарая. На каждом красовался огромный белый круг; в центре круга синели буквы: «3. С.». Именно здесь, в одном из сараев Змейкового секатора, жил лже-дворник; здесь же, в угловой комнате с единственным окном, он сломал стопу Зубину. Естественно, Губарев об этом не сказал ни слова. Двери сараев были открыты, рядом, на утоптанной площадке, около десятка нижних чинов составляли щиты змейкового поезда. Сделанные из алюминиевых реек и обтянутые брезентом, щиты вырывались из рук, шатались, дергались под напором ветра. Поодаль, у прикрепленной тросами к головному змею гондолы, готовился к посадке наблюдатель в летном шлеме и больших очках. Составлением поезда руководил немолодой усатый фельдфебель в фуражке с опущенным ремнем.
Курново повернулся.
— Кажется, тут нет ничего интересного?
— Именно это интересно, Владимир Алексеевич.
— Почему?
— Дворник все две недели крутился тут, наблюдая за испытаниями змейкового поезда подполковника Ульянина.
— Да? — Курново снова стал следить за запуском змея. В вопросах воздухоплавания полковник был не силен, о змейковых же поездах вообще знал понаслышке. Наконец, совладав с ветром, солдаты собрали щиты, прицепили гондолу к тросам; фельдфебель дал свисток, с автомобиля «Даймлер», стоящего в центре поля, дали ответный.
Сигнальщик поднял флажок, тут же последовал ответный взмах, буксирный трос натянулся. Змейковый поезд напоминал огромную, гусеницу. Казалось, гусеница силится превратиться в бабочку, осторожно, по членикам ввинчивая в воздух хрупкое тело.
— От щитов! — заорал фельдфебель. Солдаты отбежали; скрипнули крепления, поезд мягко пошел вверх, дергая и поднимая гондолу. Конструкцию то прижимало к земле, то рывками тянуло в небо. Наконец сильный порыв ветра подхватил цепочку змеев, тросы натянулись, гондола стала уходить вверх — пока не повисла метрах в ста над летным полем. Курново некоторое время следил за ней. Повернулся.
— Значит, Ахметшина интересовала именно эта штука?
— Эта. А вот почему — не знаю.
— Разве этот факт должен удивлять?
— Еще как.
— Любопытно,— Курново привстал на цыпочках. Вздохнул.— Мне хотелось бы услышать объяснения.
— Я готов.
— Ну что ж, тогда погуляем? И по пути обсудим...
Губарев и Курново двинулись вдоль летного поля.
— Итак, насколько я понял, вам. кажется странным интерес Ахметшина к работам подполковника Ульянина?
— Владимир Алексевич, воздушные змеи — вчерашний день воздухоплавания. Это знают даже неспециалисты. И тем не менее никакие другие объекты Ахметшина здесь не интересовали. Почему?
— Вот именно, Александр Ионович, почему? Для начала неплохо бы объяснить мне принцип змейкового поезда.
Губарев замолчал, вышагивая по газону; пожал плечами.
— Это как раз просто. Змейковый поезд состоит из двенадцати параллельно скрепленных металлических прямоугольных рам. Далее — чуть ниже головного змея на четырех металлических тросах крепится гондола. Запуск может производиться как людьми, вручную, так с помощью вспомогательных средств. Допустим, конной упряжки, автомобиля. Запущенный в воздух, змейковый поезд обладает большой тяговой силой. Как видите, он поднимает гондолу с наблюдателем на высоту до ста восьмидесяти метров,— достаточную, чтобы во время боя передавать на командный пункт данные о дислокации неприятеля.
Курново еще раз взглянул на висящую наверху гондолу.
— Прекрасно. Стало быть, это серьезная боевая техника. Почему вас смущает интерес к ней японцев?
Некоторое время оба шли молча. Губарев; делал вид, что изучает газон; наконец, Курново напомнил:
— Что же все-таки вас смущает, Александр Ионович?
— Какие могут быть змеи, когда наступает век аэропланов?!
Курново шел молча. Губарев посмотрел на него, сказал потерянно:
— Нет, Владимир Алексевич, тут что-то не то. Уверяю, японцы не так глупы.
— В чем же дело? Все-таки, что-то ведь заставило их заинтересоваться именно змеями?
— Вот я и ломаю голову— что?
Они остановились. Поезд плавал где-то совсем уже высоко; гондола казалась маленькой, у края, около крохотной головы наблюдателя, тускло вспыхивал сигнальный фонарь. Губарев кашлянул.
— Владимир Алексеевич, у меня есть некоторые соображения.
Курново рассеянно оглядывал летное поле. Сказал, не поворачиваясь:
— Слушаю, Александр Ионович.
— Во-первых, стоит запросить наших агентов на других аэродромах. Не исключено, что Ахметшин появлялся и там.
— Мысль толковая. Во-вторых?
— Во-вторых, недалеко от дома, где живут японцы, есть извозчичья стоянка. Мне в детстве приходилось возиться с лошадьми,— Губарев помялся.— Я мог бы ненадолго переквалифицироваться в извозчика.
Курново вспомнил  личное дело поручика — его он изучил досконально.
— Ну да, я забыл, у вас ведь актерские способности. По-моему, вас даже к японцам внедряли? Под видом айна?
— Дело не в этом. Ясно, что Ахметшин изменил внешность. Так вот, как бы он сейчас ни выглядел, узнать его смогу только я. Ведь исходить нужно из этого, Владимир Алексеевич?
— Хорошо,— решился, наконец, Курново,— Сегодня будет оформлен приказ о вашем переводе в Петербург.

читать
Комментарии:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Рейтинг@Mail.ru