Рейтинг@Mail.ru
Лицом к лицу

1986 09 сентябрь

Лицом к лицу

Автор: Бутин Эрнст

читать

Фантазия на тему судьбы
Он вышел на заднее крыльцо, секунду поразмышлял и направился к стадиону — увидел Синуса, который наблюдал, как Саид размечает толченой известью баскетбольную площадку, После Синуса Саид был самым любимым учителем Юры. Юрий Иванович помнит, сколько старания приложил, чтобы завоевать доброе слово физрука, до изнеможения выкладываясь на тренировках. Но все зря: Саид держался с ним холодно, не шутил, как с другими, разговаривал официально-требовательно, и имел вид, будто ждет от Бодрова каверзы или пакости. «А ведь ставил меня на самые трудные этапы в эстафетах,— удивившись, что все еще гордится этим, подумал Юрий Иванович.— Знал, что Бодров не допустит, чтобы кто-то оказался впереди, поэтому загонит себя до разрыва сердца, упадет трупом после дистанции, но придет первым».
— Здравствуйте,— Юрий Иванович постарался, чтобы тон был непринужденный, однако голос все-таки дрогнул: странно видеть такими молодыми, такими обыкновенными учителей, которые раньше казались людьми особенными, исключительными. Когда-то трепетал перед ними, безоговорочно признавал их опытность, мудрость, радовался, если похвалят, гордился, если отметят, а сейчас — стоят, кхе-кхе, парнишки, один в синем пиджаке, второй в тренировочном костюме, и никакой-то значительности, загадочности в них нет.
Учителя повернулись, глянули коротко и внимательно, как смотрят на незнакомого, поздоровались и опять принялись вспоминать о каких-то соревнованиях. Юрий Иванович вздрогнул, потому что услышал свою фамилию. Синус упрекнул Саида, что зря-де он не поставил Бодрова на третий этап, а Саид раздраженно ответил, что Бодрова можно ставить лишь с равными, а лучше, если соперники слабей— это очень удивило Юрия Ивановича,— потому что Бодров, почувствовав, что проигрывает, может выкинуть какой-нибудь фокус: притвориться, например, что растянул связки и сойти с дистанции. Помнишь, был такой случай во время кросса, когда он вернулся на старт? А предновогодняя лыжная гонка, когда он нарочно сломал крепление?
Переговаривались учителя вяло, с паузами, обсуждали соревнование, видно, не раз, поэтому Синус особенно и не настаивал, Саид особенно и не доказывал. Юрий Иванович догадался, что речь идет об эстафете на приз районной газеты, но соревнования пятьдесят седьмого года не вспомнил — школа всегда занимала первые места; не вспомнил и кросс — наверно, тогда действительно подвернул ногу, а вот случай с креплением не забыл: что было, то было.
Он достал сигареты, закурил. На щелчок зажигалки физрук повернул голову, недовольно смерил Юрия Ивановича взглядом и, опять отвернувшись, захлопал в ладоши. Двое мальчишек, щедро сыпавших известку на боковую линию, подняли головы.
— Кончайте, ребятки. Нам еще для волейбольной оставить надо,— Саид подхватил ведро и, по-боксерски пошевеливая плечами, направился к соседней площадке.
Синус пошел к школе, но Юрий Иванович заступил ему дорогу.
— Простите, Евгений Петрович. Можно вас на минутку?
Тот остановился, посмотрел вопросительно,
Юрий Иванович стыдливо, точно школьник, спрятал сигарету в рукав, переступил с ноги на негу. Он все время помнил, что Синус умрет в учительской, и ему было жалко его, и хотелось сейчас, в последнюю, быть может, встречу сказать, как он, Бодров, уважает Евгения Петровича, как дорожил его мнением, как страшно сожалеет, что частенько поступал и говорил так, что ему, учителю и просто порядочному человеку, становилось неловко. Извиниться за себя молодого, за свой максимализм и нередкое двуличие хотел Юрий Иванович, но как это сделать, не знал, да и не решился бы  надо ведь тогда открыться. И он с вымученной улыбкой сказал, неожиданно для себя:
— Вот вы в разговоре упомянули Бодрова. Он что: плохой человек?
— Отчего же. Вовсе нет...— Синус слегка Пожал плечами. Подумал. Спросил, ясно и спокойно глядя на собеседника: — Вы, очевидно, его родственник?
Юрий Иванович помялся, глубоко затянулся сигаретным дымом.
— Да... некоторым образом.
— В таком случае вы должны Юрия знать лучше, чем я,— сухо заметил Евгений Петрович и, видимо, почувствовав эту сухость, добавил мягче: — Бодров — умный, способный, незаурядный даже в некотором смысле, но... Что с вами? — удивился он.
Юрий Иванович, вжав голову в плечи, смотрел за его спину. Заулыбался, схватил бесцеремонно учителя за плечи, развернул его. Спросил отрывисто:
— Это Владька идет? — опомнился, убрал руки.— Простите, ради бога.- Это ведь Борзенков?
— Да,— Евгений Петрович одернул рукав пиджака. Дрогнул ноздрями, принюхался, и его кофейные, всегда невозмутимые глаза расширились от возмущения.— Вы пьяны?!
— Какой там пьян. Всего две рюмочки принял сегодня утром много лет назад, то есть много лет вперед,— бормотал Юрий Иванович, не отрывая взгляда от Владьки.— Вы говорите, Бодров — умный, способный. Ерунда! Вот кто умный, незаурядный. Талант, даже — гений! Сейчас я с ним поговорю,— пообещал серьезно, но, заметив, как встревожился, посуровел учитель, засмеялся.— Да не пугайтесь вы, Евгений Петрович, ничего страшного. Просто передам привет от одного... академика.— Сделал шаг в сторону, замахал рукой: — Владик! Борзенков! Иди сюда!
Тоненький, сутуловатый Владька, давно уже топтавшийся около угла школы, неуверенно подошел. Поздоровался. Посмотрел растерянно на незнакомца, вопросительно — на Синуса. Тот поинтересовался, как Борзенков сдал экзамен, поздравил с пятеркой и с тревогой взглянул на Юрия Ивановича.
— Да, простите,— опомнился тот. Огладил ладонью бороду.— Извините, Евгений Петрович, нам надо побеседовать наедине. Можно? — голос был просящий, виноватый.— Я очень хотел бы еще с вами поговорить, но не сейчас, позже. Если не возражаете. Хорошо?
— Пожалуйста. Хотя...— Синус с сомнением вытянул трубочкой губы. Посмотрел твердо в глаза.— Странный вы какой-то.
— A-а, нет, что вы,— Юрий Иванович догадался, что учитель принял его за сумасшедшего и боится оставлять ученика одного.— Не беспокойтесь. Я нам потом все объясню. Дело в том, Что я приехал издалека, у меня мало времени, а мне надо обязательно поговорить вот, с Борзенковым,— положил руку на плечо Владьки — Это очень важно для него. Связано с его будущим. Честное слово, ничего такого, о чем вы подумали». куда собираешься поступать? — он пытливо заглянул в глаза юноше.
— Не знаю,— помолчав, ответил Владька, но по голосу чувствовалось, что знает.
— Вот видите, не знает,— обрадовался Юрий Иванович.— А я заинтересован в этом молодом человеке,— и решил соврать: — Имею отношение к одному очень солидному вузу, так что,..— многозначительно задрал бороду, развел руки.
— Что ж, в таком случае... Пойду посмотрю, как мои сдают,— Синус склонил голову — попрощался:— До свидания.
Когда он отошел подальше, Юрий Иванович устало сказал:
— Давай где-нибудь сядем. Разговор будет долгий.
Они прошли к футбольному полю, уселись на одну из скамеек болельщиков. Владька замер, напряженно вытянувшись, лишь изредка вздрагивая, когда Юрий Иванович вздыхал, скреб лысину.
Юрий Иванович думал. Сначала он хотел все рассказать этому худому, очкастому мальчику, но внезапно ему пришло в голову: вдруг детская психика не выдержит, вдруг Владька станет каким-нибудь чокнутым, умственно ущербным, и тогда... Не станет физиком, не приедет навестить, не будет поездки в Староновск. Или другой вариант: Владька поверит, зазнается, почувствует себя юным гением, станет в институте учиться паршиво, закончит вуз заурядным инженером, но с большим самомнением. И опять... Неожиданно Юрий Иванович понял со страхом, как огромна ответственность каждого его слова, каждого шага здесь, в прошлом, потому что одна фраза, одно действие могут повлиять на цепочку последующих поступков людей, с которыми встретился или встретится, и эта цепочка превратится в биографию человека, в его судьбу. Он вспомнил разговор с Ларисой около стенгазеты, подумал грустно и обиженно, что теперь она, пожалуй, не будет до конца жизни любить Бодрова. И сразу же вспомнил с себе, о Юрке Бодрове, и обомлел, представив, что может повлиять на его судьбу — не дать ему стать тем, кем стал, не допустить, чтобы жизненным финалом стала поездка к Черному морю. «Не поверит, потребует доказательств,— испугался Юрий Иванович и разозлился.— Какие еще доказательства? Пусть смотрит на меня, то есть на будущего себя,— лучшее доказательство! И биографию расскажу. Ахнет!..»
Владька нерешительно шевельнулся, задел локтем.
— Ах да, извини,— Юрий Иванович торопливо достал сигареты, закурил.— Я хотел тебе действительно многое рассказать, да передумал. Об одном прошу: поступай на физтех. Обязательно! Несмотря ни на что!
— Я и сам хотел,— будущий академик оживился и тут же сник.— Но боюсь. Конкурс там. — закрыл глаза, застонал.— И стаж производственный в этом году требуют. Двухгодичный. Так что не знаю.
— Никаких «не знаю»! — Юрий Иванович рассвирепел. Повернул к Владьке страшное лицо.— Слушай меня внимательно и запоминай. Намертво запоминай, на всю жизнь,— немигающе уставился в расширенные, удивленные глаза парнишки.— Ты поступишь на физтех. Я тебе гарантирую. Сдавай смело. И с первого курса  начинай заниматься проблемой времени.
Владька радостно закивал, хотел что-то сказать, но Юрий Иванович поднял руку.
— Только проблемой времени! — властно повторил он; чуть не добавил: «И ты сделаешь величайшее открытие», но удержался: вдруг все же этот мальчик зазнается?— Область мало исследована, есть где развернуться.
— Да-да, я давно думаю о четвертом измерении,— Владька сдернул очки и, нервно протирая их, засмотрелся мечтательно вдаль.— Ведь если согласно формуле Лоренца добиться, чтобы вэ равнялось цэ, то тэ первое станет равным нулю, а значит, время остановится... Неужели я поступлю? Вот было бы здорово!— он счастливо хихикнул.
— Поступишь, поступишь,— уже спокойней заверил Юрий Иванович, пораженный каким-то Лоренцом, всяческими «вэ», «цэ», «тэ первое».— Верь, в этом твое будущее. Я специально приехал черт знает откуда, чтобы сказать тебе такое.— Помолчал, вздохнул тяжело.— Ты в этом пространстве-времени таких дел наворочаешь, ого-го!
Владька тихо засмеялся. Надел очки, потер ладонями колени.
— Вы разрешите, я пойду. Надо... Надо посмотреть, как наши сдают.
— Валяй,— благодушно разрешил Юрий Иванович.— Не забудь мои слова.
— Я запомню,— мальчик вскочил. От волнения и радости он совсем сгорбился, задрал левое плечо.— Спасибо! — Потискал ладони, словно разминал в них невидимую глину.— Извините, а как вас зовут?
— Мы еще увидимся. Не сейчас, так в будущем,— ушел от ответа Юрий Иванович. Посоветовал насмешливо: — Подналяжь на спорт, а то не хватит сил для научных подвигов. Займись плаванием, что ли, или гимнастикой. А то будешь таким, как я.
Владька вежливо улыбнулся шутке, но в почти влюбленных глазах его мелькнула уверенность: нет уж, дескать, таким я не буду.
— До свидания,— расправил плечи, выпрямился, оказался молодцеватым парнем, и пошел к школе.
— Бодрова ко мне пришли! — крикнул Юрий Иванович.
Он снисходительно смотрел вслед Борзенкову и вдруг остро позавидовал этому мальчишке, у которого так ясно и красиво сложится судьба, в то время как он, Юрий, а потом Юрий Иванович, будет мыкаться в жизни, пока не превратится в тучного борова, собравшегося к морю. Солнце припекало лысину, было тихо. Школьный  двор прошлого уже не удивлял, казался привычным; потрясение, испытанное утром, приступилось, и Юрий Иванович спокойно, почти равнодушно, посматривал на Саида, на стайку выпускниц, которые чинно прогуливались, сцепившись под ручки. Примчались невесть откуда пацаны, пошумели, поскандалили: «Матка-матка, чей допрос?» — и, кое-как разделившись на две команды, принялись с воплями гонять футбольный мяч.
Юра появился не скоро. Он вывернул из-за угла школы, сопровождаемый верной Лидкой. Постоял секунду-другую, раздумывая; что-то пренебрежительно приказал девушке и пошел, не торопясь, к Юрию Ивановичу. А тот, чувствуя, как снова наполняется изумлением, страхом: «Это ведь я. Я!» — угрюмо поджидал его и опять поразился, что такой, в общем-то симпатичный и, пожалуй, славный парень превратился в него, Юрия Ивановича; и спять подумал об ответственности каждого своего слова, каждого шага. Но, глядя на добра молодца Юру и представив себя, решил с самим собой не церемониться—  много чести!
— Ну как, угадал я билет? — он сплюнул прилипший к губе окурок под ноги Юре.
— Угадали. Спасибо,— юноша с откровенным пренебрежением глядел на будущего себя.
— Чего кривишься, не нравлюсь? — хамовито поинтересовался Юрий Иванович.— Ничего, привыкай.
Он нарочито развязно почесал грудь, широко зевнул, обдав себя, молодого, нечистым перегарно-табачным запахом. Юру передернуло, он отступил на шаг. Спросил резко:
— Вы хотели мне что-то сказать?
— Скажу, скажу,— Юрий Иванович порылся в карманах, достал паспорт.— Сначала почитай-ка вот это. Надо познакомиться, а? — Прищурился, посоветовал с издевкой:—Ты сядь, а то шмякнешься без чувств, копчик сломаешь. Юрка покрутил непривычный, красный, с большой фотографией документ, полистал.
— Бодров Юрий Иванович,— бегло прочитал он и споткнулся. Прочитал еще раз, про себя. Поднял обескураженное лицо.— Что это? И день, и год, и место рождения совпадают. Шкодный какой-то паспорт.
— Ничего шкодного. Ты посмотри лучше, когда он выдан,— скучным голосом посоветовал Юрий Иванович. Достал деньги, расправил. Поинтересовался:— Нам с тобой десятки на обед хватит? У меня уже в животе бурчит,— и вдруг рывком вскинул голову, приоткрыл ошалело рот, захохотал.— Батюшки! Я же остался без гроша
в кармане. Придется тебе содержать меня.
А Юра в это время читал:
— Выдан шестого декабря семьдесят восьмого... Тысяча девятьсот семьдесят восьмого года.— Он растерянно улыбнулся, но лицо уже бледнело, в глазах, сменяясь, уже проплыли удивление, насмешка, недоверие, и в конце концов прочно поселился страх.— Это подделка?
— Какая к шутам подделка,— обиделся Юрий Иванович.— Да ты сядь, а то действительно без сознания плюхнешься,— дернул за курточку Юру, тот послушно опустился на скамейку.— Это тоже подделка? И это? — посмеиваясь, сунул ему деньги; достал пригоршню монет, высыпал в вялую ладонь юноши, развернув ее кверху.— Нет, дорогой мой... как к тебе обратиться, не знаю, это все настоящее.— Тяжело задышал, отдуваясь и всхрипывая,— Сейчас я тебе скажу одну нелепую, дикую новость, а ты посиди, подумай. Когда придешь в себя, поговорим спокойно. Согласен?
Юра обреченно кивнул.
Юрий Иванович поднялся, расставив широко ноги.
— Я,— стукнул себя в грудь,— это ты,— ткнул в грудь юношу.— Ты,— пощекотал его пальцем,— это я! — Опять постучал себя по груди.— Только я прибыл издалека,— махнул рукой за спину,— из будущего. Понял?
Он разговаривал, как с иностранцем или глухонемым: четко и громко выговаривая слова, помогая себе мимикой, жестами.
Юра опять кивнул, но лицо было тупое, взгляд бессмысленный.
— Вот и ладно. Переваривай, а я покурю,— Юрий Иванович снова сел. Закурил.
Юра неуверенно потянул у него из рук зажигалку. Оглядел ее.
— Газовая. У вас таких нет,— вновь громко пояснил Юрий Иванович и пальцами изобразил пламя.
— Не кричите,— поморщился Юра. —Я не глухой.
Он внимательно осмотрел бумажные деньги, потом каждую монету, заметил вполголоса, что одна двухкопеечная и две копеечных еще нынешнего времени, спросил, когда была проведена реформа и зачем,— на это Юрий Иванович не сумел ответить. Вернул деньги, велел Юрию Ивановичу вытянуть правую руку, нашел между указательным и средним пальцами белое пятнышко — в седьмом классе, испытывая волю, прижег в этом месте через лупу,— сравнил со своим.
— Все равно не верю. Вы все подстроили,— зажал лицо в ладони,— Этого не может быть.
— ...потому что не может быть никогда? — ехидно уточнил Юрий Иванович.— А еще считаешься начитанным. Путешествие во времени — это же затасканный, бродячий литературный сюжет. Кто только об этом не писал: Маяковский, Булгаков, Уэллс, Лем, Твен, Бредбери...
— Бредбери? Американец? — Юра насторожился.— Он нытик-пессимист.— Выпрямился.— И вообще, все эти путешествия во времени-выдумки!
— Хороша выдумка! — мелко затрясся в смехе Юрий Иванович. Похлопал себя по гулкому животу.— Пощупай, вполне материально.
Юра брезгливо скривился. Посмотрел ненавидяще.
— Неужели вы думаете, что я стану вот таким...— в голосе было отвращение. «Лысым толстяком»,— догадался Юрий Иванович. Но этого Юра сказать не решился. Выбрал неожиданное: — Таким оборванцем.
— Оборванцем? — поразился Юрий Иванович. Оглядел себя.— Странно. Ты же всегда был  пижоном. На людях лицемерил, а в душе завидовал стилягам. Вот и сбылась твоя мечта, я стал стилягой. Стилягой будущего. Конечно, вид немного хипповый, но это не беда, так даже модней. Чем я плох? — Вскочил, подбоченился ернически.— Пиджак — японский, рубаха — французская. Чистый нейлон, смотри. Правда, в наше время нейлон уже не котируется...
Юра покосился, и в глазах его слабым отсветом блеснуло любопытство.
— Ага, зацепило,— торжествовал Юрий Иванович.— Вот эти спецовочные штаны, они называются джинсы, лет через десять станут твоей главной мечтой. Смотри, любуйся,— повернулся спиной, забросил полы пиджака, похлопал себя по заду.— Вот ярлык, лейбл. Штатовские. Из-за них ты будешь слюни распускать, моралист дутый,..
— Неправда это! Все неправда! — с отчаяньем выкрикнул Юра.— Я вам не верю. Ничему не верю! Не может быть, чтобы я превратился в вас!
Саид на волейбольной площадке вытянулся в струнку, посмотрел в сторону Бодровых из-под ладони. Юрий Иванович оправил пиджак, вяло помахал учителю рукой — все в порядке, дескать.
— Лицом к лицу лица не увидать, большое — и добавлю: ничтожное — видится на расстоянии,— щеки и лоб Юрия Ивановича вспотели, точно их смазали вазелином.— Хочешь еще доказательств? — Он сел на скамейку напротив. Достал платок, отерся.— Могу рассказать несколько эпизодов из твоей жизни. Только это будут неприятные эпизоды. Именно они запоминаются. Хорошее забывается, а плохое житья не дает. Рад бы забыть, да... Рассказать? — поглядел требовательно и с болью.
— Ну-ну, послушаю,— Юра всунул руки в карманы брюк, качнулся.
— За комсомольское собрание, когда влепили Владьке выговор, не стыдно?
— A-а, вас Борзенков подослал,— понимающе закивал Юра, но видно было, он растерялся: не ожидал, что пухлый бородач знает такое.—  Владька хотел навязать реакционные взгляды...
— Ладно, вижу ты еще не созрел,— перебил Юрий Иванович.— В наше время генетику, о которой догадывался Владька, изучают в школе, а кибернетику уже сейчас, в ваши дни, не считают лженаукой, но... Не о том речь. Как ты бахвалился перед парнями, какую грязь нес о Лидке, рассказать? О Тонечке рассказать?
Юра заерзал, вытянул из карманов руки, отвел глаза; из-под воротника, по шее, заливая лицо, расползалась густая вишневая волна.
— Хорошо, пощажу. Но вот одну пакость я себе, а значит, и тебе, простить не могу. Помнишь, Цыпа со своими шакалами поймал тебя в кинотеатре и приказал не ходить за Лариской? Ты не отворачивайся, не отворачивайся! — Юрий Иванович схватил его за подбородок, развернул к себе.— А ты, здоровый, сильный, заюлил, задрожал, наврал зачем-то, что с Лариской дружит Владька, и еще гадостей каких-то насочинял. Помнишь? — стиснул подбородок Юры, тряхнул слегка.— А помнишь, как в душе подленько радовался, когда Цыпа Владьку избил? Ты, народный трибун, обличитель трусости, безнравственности... Мразь! — и, неожиданно для себя, ударил Юрку по щеке.
— Э! Э! Не сметь! — гневно и гортанно раздалось за спиной.
Юрий Иванович оглянулся.
Юра вскочил, жалобно улыбнулся.
— Ничего, Саид Хасанович, не беспокойтесь.
— За что вы его ударили? — физрук коршуном налетел на выпрямляющегося Юрия Ивановича, вцепился в руку, заломил ее.
— Не надо, Саид Хасанович, я сам виноват,— Юра втиснулся между ними, попытался плечом оттолкнуть учителя,— Познакомьтесь, Саид Хасанович,  это... мой дядя.
— Дядя, не дядя — не имеет значения,— Саид, остывая, разжал пальцы.— Бить — не метод.
— Иногда метод. Особенно пощечина мужчине,— деловито возразил Юрий Иванович.— Пусть требует сатисфакции, если я не прав,— потер предплечье.— Ну и хватка у вас. Железная,— покачал восхищенно головой.— Не ожидал... Не ожидал, что вы вступитесь за Юрку,— положил руку на спину вздрогнувшему, съежившемуся Юре, подтолкнул его.— До свидания. Я вас очень уважаю, Саид Хасанович.— Отойдя, оглянулся, сказал весело: — Сбудется ваша мечта: вон там,— показал на торец школы,— построят спортзал. Верьте мне!
Юра, вывернувшись из-под его ладони, прошептал с желчным удовольствием:
— Саид подумает, что вы чокнутый.
Юрий Иванович помолчал, глядя в землю.
— Не исключено. Действительно, нехорошо получилось,— согласился без раскаяния в голосе и переменил тему:— Сейчас заскочишь домой, возьмешь деньги. Они у тебя в «Капитале»  Маркса хранятся...
— Откуда вы знаете про «Капитал»?— перебил Юра.
— Ты купил его, когда увидел в магазине Синуса,— начал было спокойно Юрий Иванович и возмутился,— Все время забываешь, что ты — это я! Начинай привыкать... Возьмешь деньги и пойдем в чайную, потому что я зверски хочу есть.
— В чайную не пойду! — решительно заявил Юра.— Там пьют.
— И-э-эх,— протяжно вздохнул Юрий Иванович,— если бы это пугало тебя и в дальнейшем.

4.
В почти пустой, с дешевой старомодной роскошью, чайной-—плюшевые шторы, копии голландских натюрмортов в бронзированных под золото рамах (тусклое серебро, лимоны, бокалы, дичь) — Юрий Иванович облюбовал дальний столик у окна. Усадил Юру под разлапистую пальму с острыми, жесткими, точно пластмассовыми, листьями.
— На, читай пока. Это все, что осталось от твоего творчества,— вынул из заднего кармана листок сочинения, положил на скатерть. Припечатал ладонью,— Когда дойдешь до строчек, что у нас нет «лишних людей», посмотри внимательно на меня. Но думай о себе.
И отошел к буфету, чтобы Юра мог побыть один. Пока стоял в очереди за двумя мужиками, разглядывал в витрине горки зачерствевших шоколадных конфет, бутерброды с покоробившимся сыром, скользкой на вид красной рыбой, удивлялся богатому набору давно забытых бутылок— «Нежинская рябина», «Спотыкач», «Ерофеич»,— нет-нет да и посматривал на Юру. Тот дочитал и глядел в стол, безвольно опустив плечи. Головы не поднимал, и вид у парня был убитый.
Еще бы! Он только что услышал о бывшей — а для себя будущей — жизни Юрия Ивановича: о том, что в этом году не поступит на факультет журналистики и в институт вообще — тут Юра испытал первое потрясение,— так как требования о двухгодичном производственном стаже будут соблюдаться строго, поэтому пойдет на стройку разнорабочим... Но с работы его выгонят за прогулы, и он поступит на завод учеником слесаря. «Не может быть!..» — выкрикнул Юра. Оттуда его тоже чуть не попросят, несмотря на то, что он будет активистом, стенгазетчиком, штатным выступальщиком на собраниях. В институт опять не поступит, так как за весь год ни разу не откроет учебников, ведь заниматься-то не привык, в школе все давалось само собой, а в большом городе тем более не до самообучения: девочки, танцы, треп в кафе, узкие брюки — «за которые, кстати, ты в школе чуть ли не из комсомола исключал»,— бесцельное шастанье по центральной улице. «Если бы у вас были хоть какие-нибудь газетные публикации, пусть даже в многотиражке»,— посочувствуют в приемной комиссии, и Юра учтет это в армии: завалит окружную газету заметками, станет чуть ли не собкором по части. «Я и в армию пойду?» — почти взвыл Юра. «Да, и на первом году едва не загремишь в дисбат: дисциплина и труд тебе окажутся не по вкусу и не по силам». Домой он вернется старшим сержантом, поступит, наконец, на журфак, «...где станешь самым ярым демагогом», но чуть не расстанется с университетом, вынужден будет жениться на девушке, которую обманул, а к четвертому курсу с ней разведется. «Девочка она была славная, красивая,— Юрий Иванович вздохнул,— но для тебя — простушка, из деревни. Сейчас редактор районки...»
Бросив ее, Юра расчетливо обольстит дочь главного редактора областной газеты. К тому времени студент Бодров нахватает выговоров, академических задолженностей, тучи над головой сгустятся, и он уйдет на заочный. Тесть устроит зятя к себе, в отдел культуры, но Юра долго не продержится, потому что писать ленился, редактировать — тем более. В итоге вскоре совсем перестанет работать и даже ходить на службу. Тесть рассвирепеет, теща перестанет разговаривать, жена примется плакать. Юра уйдет из газеты на радио, потом на телевидение, потом в киностудию — «Ты, бездарь, надеялся, что сумеешь протолкнуть свои халтурные сценарии»,— потом в отдел информации НИИ, потом в другой НИИ, потом — от жены. Познакомится с перезрелой женщиной, которая будет заглядывать ему в рот, станет жить у нее, женится на ней, несмотря на всю мелочность и вздорность новой супруги, что-то напечатает, что-то издаст, постепенно его начнут считать литератором, станут приглашать на какие-то совещания, собрания-заседания» «И ты, дурак, будешь твердо уверен, что стал значительной фигурой в российской изящной словесности. Почувствуешь себя этаким авторитетом, вещать начнешь, поганец, поучать, пальчиком грозить, брови хмурить». Год назад Юрий Иванович оставит и третью жену — «которую, как ни странно, ты любил»,— оставит, чтобы «целиком посвятить себя литературе» и написать роман, достойный таланта автора...
— Чего вам?-— широколицая нарумяненная буфетчица с сытым равнодушием смотрела на Юрия Ивановича.
Он попросил графин пива и баночку консервированных крабов, пирамиды которых уныло розовели выцветшими этикетками на полках резного буфета.
— Этих, что ли? — удивилась женщина. Пренебрежительно швырнула консервы на прилавок. Накачала ручным насосом пиво из огромной бочки. Юрий Иванович сунул консервы в карман пиджака и вернулся к столу. Около него уже стояла молоденькая официантка в стеклярусном кокошнике, в несвежем переднике и выстукивала карандашиком по блокноту.
— Что будете есть? — она повернула к Юрию Ивановичу сразу ставшее воплощением неумело скрытого любопытства лицо.— Ваш... этот клиент не знает, что заказывать.
— Неопытный еще. Все у него впереди,— Юрий Иванович поставил на стол графин, заметил, как высокомерно и презрительно дрогнули губы Юрия. Попросил: — Принесите нам, милая барышня, мяса. На ваш вкус, четыре порции. И стакан компоту.
— Что-нибудь более существенное пить не будете?
— Я же с ребенком,— Юрий Иванович укоризненно покачал головой.
Девушка глянула на Юру, усмехнулась еле заметно, повела плечиками и с достоинством удалилась от стола.
— Я возьму себе этот листок? — с требовательной интонацией спросил Юра, показал вчетверо сложенную бумажку.— Все-таки пока я написал только это, а не те горы халтуры, которые наворочали вы,— он язвительно улыбнулся.
— Дерзишь? — удивленно поднял брови Юрий Иванович.— Ну-ну, валяй.
Он налил в стакан пива, пригубил смакуя. Увидел, что по лицу Юры легкой судорогой, тенью скользнуло презрение.
— Осуждаешь? — поинтересовался насмешливо. Вспомнил, как на вечеринках у Тонечки, изображая опытного и бывалого, глотал водку. Хотел сказать об этом, но передумал.— Тебе виделось, несостоявшийся Растиньяк, неполучившийся Жюльен Сорель, что в моем возрасте ты будешь небрежно потягивать шампанское и закусывать устрицами?
— Мне вообще ничего такого не виделось,— раздраженно отрезал Юра.
— Врешь,— снисходительно улыбнулся Юрий Иванович.— Погляди-ка в окно. Вот такие шалманы станут со временем твоим единственным клубом интересных встреч.
Юра повел глазами в сторону площади. Там, прижавшись к акациям, стоял обшарпанный, синий павильон, возле которого валялись пустые бочки, топтались какие-то задрипанные мужики, бродили бездомные шелудивые собаки.
— Что это вы все время только самое плохое вспоминаете? — спросил он зло.— Разве ничего хорошего у вас не было?
— Не знаю. Было, наверно,— подумав, признался Юрий Иванович, Облизнул усы.— Только я не помню. Мне кажется, что вся моя жизнь — сплошная цепочка скверны и мерзостей. Сказав «цепочка», он вспомнил свои размышления перед разговором с Владькой на школьном стадионе и тяжело вздохнул.
— Об одном сожалею, что попал я в сегодня, а не в те годы, когда было тебе лет двенадцать — тринадцать.
— Что бы это изменило? — поморщился Юра.— Вы все равно были бы таким, какой есть...
— Не скажи,— торопливо перебил Юрий Иванович.— Ты вот назвал Бредбери нытиком-пессимистом. Черт с тобой, называй. Но у меня с утра не выходит из памяти один его рассказ. «И грянул гром», по-моему, называется. Помнишь?
Юра кивнул.
— Опять врешь,— равнодушно заметил Юрий Иванович.— Ты его прочтешь только в институте. Как и Ремарка, и Хемингуэя, подражая которому, кстати, отрастишь эту вот щетину,— потер ладонью подбородок.— Правда; на литературных вечерах ты громил своих будущих кумиров как певцов «потерянного поколения», герои которых ушли от борьбы, сдались и прочее, и прочее, но читать — не читал.
— Вы начали про рассказ,— покраснев, напомнил Юра.
— Да-да, помню,— Юрий Иванович маленькими глотками, с удовольствием, прихлебывал пиво.— Его герои из сравнительно устойчивого и благополучного своего сегодня отправляются в далекое прошлое охотиться на какого-то динозавра. А когда возвращаются, то находят в своем времени разгул идиотизма и чуть ли не крах цивилизации.
— Почему? — у Юры заинтересованно расширились глаза.
— Потому что один персонаж, оступившись, раздавил какую-то козявку. Кажется, бабочку,— Юрий Иванович крутил в пальцах пустой стакан, задумчиво глядел в него.— Эта бабочка могла вывести других, те — других. Мириады повыведенных бабочек, которых не сожрали какие-то твари, что тоже повлияло на их, если так можно выразиться, судьбу. Я забыл доказательства Бредбери, но они логичны. Нарушено было, как говорится в наше время, экологическое равновесие, жизнь на земле стала развиваться несколько по-иному, и в результате через миллионы лет стала такой, что, когда герои рассказа вернулись в свое настоящее, они обалдели от ужаса. Понял?
— Про бабочку и миллионы лет понял,— хмыкнул Юра.— Но при чем здесь вы и я?
— При том, бестолочь, что каждый пустяк, каждый поступок в прошлом отзовется в будущем,— Юрий Иванович рассердился. Налил пиво с такой яростью, что оно выплеснулось через край стакана на скатерть,— Здесь аукнется, там,— ткнул пальцем за спину,— откликнется. Если бы я тебе в классе шестом — седьмом дал оплеуху, ты, может, не стал бы таким...
— Я уже получил оплеуху. Сегодня,— сразу помрачнев, напомнил Юра.— Век ее не забуду.
— Вот и хорошо.— Юрий Иванович посыпал из солонки в лужицу пива на скатерти.— Слушай притчу. Как-то Бенвенуто Челлини, еще ребенком, увидел в огне саламандру и, обрадованный, закричал об этом отцу. А тот влепил ему затрещину, чтобы сын лучше запомнил этот миг. Бенвенуто никогда не забывал подзатыльник, а значит, и саламандру. Улавливаешь?
— Значит, помня вашу пощечину, я буду помнить и...— Юра помялся, скривил иронически губы.
— Да, будешь помнить, что ты подлец,— спокойно подтвердил Юрий Иванович. — Хотя, в отличие от Бенвенутиного отца, я действовал непроизвольно. Слишком уж большой дрянью казался самому себе, когда вспомнил, что науськал Цыпу на Владьку.
Юра, опустив голову, разглаживал складки на скатерти.
— Сам не пойму, как это получилось,— тихо сказал он.— Если вы — это я, то знаете, что я... что вы... что сейчас я.
— Чувствуешь себя скотиной,— пояснил Юрий Иванович.
Официантка принесла четыре тарелки жареной картошки с такими фантастически огромными кусками мяса? что Юрий Иванович крякнул. Девушка обиделась, сказала, что если товарищу клиенту порции кажутся маленькими, он может проверить раскладку и выход продукции по калькуляции,
— Нет, нет, что вы, спасибо,— переполошился Юрий Иванович и, когда официантка ушла, потер плотоядно ладони,— Почревоугодничаем?.. Я ведь ел-то сто лет назад, то есть вперед, хотя было это всего лишь в седьмом часу утра,— замер, не донеся вилку до рта.— Знаешь, у кого я завтракал? У Лариски Божицкой. На свадьбе ее дочери.
Задумавшийся Юра, лениво ковыряя еду, дернул плечом: какое, мол, мне дело. Юрий Иванович, с сожалением глядя на него, рассказал о встрече с Ларисой, о том, как она, оказывается, любила и все еще любит его, Юрия Бодрова, о поцелуе и последних словах женщины. Юра поднял недоверчивые глаза, но смутился, отвел ставший ревниво-обиженным взгляд. Юрий Иванович расхохотался так громко, что буфетчица вздрогнула, а из кухни выглянула напуганная  официантка.
— Чудак, она же тебя любит. Я для нее — это ведь ты.
— Да, понимаю... понимаю,— Юра совсем смутился. Отвернулся к окну. Долго глядел на площадь. Брови постепенно сдвинулись в раздумье, губы затвердели виновато и скорбно.— Скажите, а Владьку вы там, в будущем, видели?— спросил как можно безразличней.
— Как же не видел? — Юрий Иванович, выбиравший корочкой соус уже со второй тарелки, поперхнулся. Откашлялся в кулак.— Ведь это по его милости я сюда, кхе-кхе,— в командировку, так сказать, попал... Я возьму еще эту порцию?
— Берите, берите, я есть не хочу,— Юра суетливо пододвинул тарелку.— Как это по его милости?
— Шут его знает,— неопределенно шевельнул толстыми плечами Юрий Иванович.— Он мне о своей работе только в самых общих чертах сказал.— И добавил чистосердечно: — Все равно я ничего бы не понял в этой релятивистской зауми.
Он сначала неохотно, потом оживленней — отхлебывая пиво, пережевывая мясо, отдуваясь, взмахивая рукой,— поведал о вчерашнем дне. Юра, не шелохнувшись, слушал с лицом Фомы неверующего, вкладывающего персты в раны Христа. Попросил показать часы и, когда Юрий Иванович протянул пухлую волосатую руку, склонился над ними.
— Вот так Владька,— протянул задумчиво. Постучал осторожненько ногтем по стеклу циферблата,— А вы у него не попросили прощения за меня... то есть за себя, школьника? — спросил тихо и съежился.
— А ты, уже немножко зная меня нынешнего, как думаешь?
— Думаю, извинились,— Юра опустил глаза.
— Приятно слышать,— Юрий Иванович довольно фыркнул.— Значит, не совсем пропащий...
— Здравствуй, Юрочка.
Тот вскинул голову, и лицо стало и растерянным, и смущенным, и горделиво-счастливым одновременно.
Юрий Иванович тяжело развернулся на этот звонкий и радостный голос.
К столу подходила, небрежно помахивая сумочкой, кругленькая, пухленькая девица. Следом шел с отрешенным, независимым видом и тщетно скрываемой блудливой улыбкой Генка Сазонов.
— Вот ты где скрываешься, Юрочка. Пиво попиваешь? — Девица положила руки на спинку незанятого стула, качнулась.— Сесть-то можно? Не прогонишь? — и засмеялась. Вкрадчиво, двусмысленно как-то.
Юра дернулся, вскочил. Глянул виновато на Юрия Ивановича, пригладил пятерней чуб.
— Я не один, Я не знаю. Садись, Генка,— указал на четвертый стул.
Но Сазонов, набычившись, не шелохнулся.
А Юрий Иванович разглядывал девицу и чувствовал, что ее голос, ее ясное, веселое лицо, ее пышненькие формы вызывают, неизвестно почему, легкое беспокойство, схожее с неловкостью. И тут он узнал ее — Тонечка!
— Этот дядечка с тобой? — Тонечка села, закинула ногу на ногу. Уперла локоток в стол, уткнула подбородок в ладонь. Откровенно изучающе поразглядывала недолго Юрия Ивановича и повернулась к Юре.— А вы похожи. Ничего, симпатичный у тебя родственник, положительный. Вы извините, что я при вас, в глаза говорю,— кокетливо улыбнулась Юрию Ивановичу, оценивающе задержала взгляд на его лице.
Юрий Иванович понял наконец, откуда появилось ощущение неловкости и беспокойства — вспомнил: это произойдет сегодня, потому что Тонечка организует у себя дома пирушку в честь последнего экзамена Юры, а когда поздно ночью драмкружковцы и подруги Тонечки начнут расходиться, она задержит его, и он останется, обмирая от страха, неуверенности и стыда.
Он еще раз зайдет к ней и еще. А потом зачастит, становясь все уверенней и самонадеянней, потому что опытная Тонечка будет восхищаться им, и он станет относиться к ней свысока, а вскоре и пренебрежительно. Это отношение к Тонечке он перенесет со временем на всех женщин: и на тех, с которыми будет близок, и на тех, с которыми будет едва знаком.
— Так ты, Юрочка, не опаздывай. Ведь соберемся только ради тебя,— напомнила Тонечка осевшим, потерявшим мелодичность, грудным голосом, обволакивая Юру зовущим, обещающим взглядом.
— Нет, девушка, никуда он сегодня не пойдет,— серьезно ответил за него Юрий Иванович.
— Почему это? — удивилась Тонечка и с веселой растерянностью воззрилась на Юрия Ивановича.
— Потому что...— он хотел сказать: «Я знаю, чем это кончится», но получилось бы оскорбительно, и заявил: — Юра весь день будет со мной.
— И вы приходите,— невольно вырвалось у нее, но тут же она встревожилась: вдруг этот старый дядька действительно придет?
— Это было бы пикантно,— Юрий Иванович крякнул, затрясся в беззвучном смехе.
— Вот еще! Что вы обо мне вообразили? — Тонечка выпрямилась, выпятила воинственно грудь и, слегка откинув голову, погипнотизировала Юрия Ивановича уничтожающим взглядом. Встала,— Не забудь, Юрочка, мы тебя ждем,— напомнила ласково.
Юра, вишневый, с рубиновыми ушами, теребил складку скатерти.
— Не знаю... Я, наверно, не приду.
Тонечка и его погипнотизировала, только взгляд был не уничтожающий, а сперва изумленный, потом насмешливый.
— Дело твое. Мы и с Геночкой хорошо погуляем.
Взяла Сазонова под руку и гордой поступью удалилась к крайнему незанятому столику. Юрий Иванович видел, что будущий начальник горкомхоза стесняется, опасливо шныряет взглядом по залу— нет ли знакомых, не дай бог! — но хорохорится. К Тонечке подскочила официантка, которая, изнывая от любопытства, топталась около буфета; они схватились за руки, повскрикивали: «Тонечка!» — «Зоечка!»— и, пошептавшись, одновременно повернули гневные, осуждающие лица к Юрию Ивановичу. Он поманил официантку пальцем. Расплатился.
— Идем! — приказал Юре.
Выбрался, покряхтывая, из-за стола и, не оборачиваясь, вышел, сытый и довольный, из чайной.
Юра выскочил следом, пристроился рядом. Лицо было обиженно-отвердевшим — с выступившими скулами, побелевшими губами.
— Злишься на меня? — Юрий Иванович добродушно посмотрел на него,— Зря... Не забывай про бабочку из рассказа Бредбери. Я знаю, что делаю,— и, увидев, что у Юры дернулась щека, ушел от разговора. Предложил: — Пойдем в Дурасов сад?
— Вы надолго к нам? — отрывисто спросил Юра. Он смотрел вдаль ненавидящими глазами,
— Не знаю,— Юрий Иванович равнодушно пожал плечами.— Сколько Владька сочтет нужным, если, конечно, это его работа.
— А если там, в будущем, что-нибудь разладится и вы застрянете здесь, что тогда?
Юрий Иванович споткнулся, уставился на носки башмаков.
— Не думаю, чтобы Владька допустил такой просчет. Но если это случится, тогда...— Осмотрелся, прищурясь. Они стояли почти в центре площади на утоптанном, с выбитой травой, пятачке, к которому стягивались пыльные тропки.— Тогда я устроюсь кем-то вроде оракула, провидца. Стану футурологом. Начну рассказывать о будущем. Вот здесь, к примеру,— указал на синюю пивнушку, из распахнутой двери которой выкачнулись два обнявшихся мужика,— встанет  модерный кинотеатр «Космос»: алюминий, стекло, свет, изящные линии. Здесь,— показал под ноги,— воздвигнут замечательный монумент павшим воинам. Там,— повел рукой в сторону приземистого кирпичного лабаза дореволюционной кладки,— построят красивую автостанцию. И вся эта деревенская, унылая площадь похорошеет, покроется асфальтом.
Юра крутил головой, следил за рукой, но по лицу видно было — не может он представить, что вместо этих привычных лопухов, бурьяна будет асфальт, бетон, воздушные конструкции  зданий будущего.
— Я поеду в Академию наук, расскажу, когда полетит первый спутник, как будут развиваться космические исследования, расскажу, что знаю про лазер и голографию, про тюменскую нефть и нефть арабов, про Китай и Кубу, про Африку и Ближний Восток, про пересадку сердца и иммунологию, про микрохирургию и микроэлектронику, про БАМ и атомные ледоколы, про... да черт-те что помню еще я из будущего. Разве это не поможет людям, разве не ускорит прогресс? — он, сам поразившись открывшимся возможностям, радостно повернулся к Юре.
Тот, не моргая, ошалело смотрел на него.
— Спутник, космос...— повторил шепотом. И спросил:— А кто такой Лазарь? Бам? И эта, как ее, голо-графия? «Графия» — значит «писать»? Новое направление в искусстве, да?
Юрий Иванович поморгал, соображая, и вдруг захохотал, с силой хлопнув Юру по спине.
— Чего вы? — обиделся тот. Почесал макушку, тряхнул чубом,— Это ведь действительно такjt дело... такое...— и насторожился, словно прислушиваясь.— А вы знаете, что мне пришло в голову? — Глаза его расширились, рот растянулся в счастливой улыбке.— Помогите мне, то есть себе, а? Расскажите все, что знаете. А? Представляете, как это мне поможет! Никто не знает чего-то, а я знаю: этим стоит заниматься, а это — ерунда. Выберу факультет в институте и с первого курса займусь проблемой, которую вы мне посоветуете. Ух ты...— он даже зажмурился, представив такую беспроигрышную перспективу.
Юрий Иванович понял сразу и тоже чуть не задохнулся от радости: ведь в самом деле сможет подсказать Юре что-то путное, не в науке, нет, о ней он знает только понаслышке, да и тяги к этим нудным, кропотливым исследованиям нет, а вот в литературе! Стоит подробно пересказать несколько известных книг или сценариев... И вдруг Юрий Иванович ужаснулся; «Что я? О чем я? Рехнулся?! Хочу погубить мальчишку, погубить себя?!»
Но не мысль о творческой нечистоплотности напугала его; он представил, что Юра, поверив ему, наклепает, например, десяток сценариев, которые окажутся откровенной халтурой, и будет пробивать их, твердо зная, что такие фильмы непременно со временем поставят. Ему будут объяснять, что замыслы интересные, но воплощены неумело, непрофессионально, он обозлится, испоганится, станет воинствующим графоманом, грозой редакций: подлым, завистливым, озлобленным, самовлюбленным и беспринципным. Если, конечно, доживет до такого окончательного падения, а не умрет раньше, отравленный собственной желчью.
— На чужом горбу в рай хочешь въехать? — с издевкой полюбопытствовал Юрий Иванович.— Займись, в таком случае, генетикой: хромосомы, дэ-эн-ка, код наследственности. Хоть немного реабилитируешься перед собой и Владькой за то дурацкое собрание.
— Да ну вас,— обиделся Юра,— я серьезно!
— Серьезно думал, что я помогу тебе стать липовым гением? — Юрий Иванович презрительно засмеялся.— Ну уж, дудки! Выбирай дорогу сам, потому что на любом пути, поверь мне, звездные часы ох как редки. Вся жизнь — сплошные будни. Вот если их ты сумеешь сделать праздником, тогда...— облапил Юру за плечи, прижал к себе.— Без труда, как говорится, не вынешь рыбку... Впрочем, это уж пошлости.
Юра заизвивался, освобождаясь из его рук. Выскользнул, поглядел исподлобья.
— Что уж, и подсказать ничего не можете? — Голос дрожал от обиды.— Ничему вас, что ли, жизнь не научила?
— Бабочка Бредбери... бабочка Бредбери,— пропел, посмеиваясь, Юрий Иванович.— Неизвестно, куда тебя мои советы заведут и что из этого получится.
Он не спеша пошел по тропке к пыльно-зеленой стене акации, за которой — стоит перебраться через дорогу и еще один ряд кустов,— речка.
— Ну а космос? — почти без надежды буркнул за спиной Юра.— Вы же знаете, что я пишу научно-фантастическую повесть.
Юрий Иванович вспомнил эту повесть, в которой замаскированно не очень умело была скомпилирована «Аэлита» Толстого. Беспомощная повесть.
— Можешь выкинуть ее на помойку,— деловито посоветовал Юрий Иванович.— Спутник запустят уже в этом году, а у тебя...
— В этом? — ахнул Юра, обежал Юрия Ивановича, заглянул ему в лицо,— А дальше?
— Мы первыми полетим в космос, первыми выйдем в него,— важно перечислял Юрий Иванович, но опять вспомнил о непредсказуемости того, чем обернется это знание для Юры, и прикрикнул:— Никаких вопросов! Все! Замолкни!
Он, пыхтя, пролез сквозь брешь в зарослях акации и, полуспустив от жары пиджак с плеч, перешел ухабистую, с окаменевшей грязью, дорогу.
— Одно могу сказать,— добавил брюзгливо, не поворачивая головы,— Первыми на Луну высадятся американцы.
— Американцы?! — Юра чуть не задохнулся от возмущения и неверия,— Это еще почему? Врете!
— У нас другой подход. Мы будем изучать ее автоматами. И ракету туда первыми запустим. Так что приоритет наш,
Юрий Иванович уже обогнул густой кустарник на берегу, вошел на стертые доски щелястого моста и, старательно наступая на отполированные ногами скобы, побрел по нему. На середине остановился, навалился грудью на потрескавшийся, серый и теплый брус перил, уставился задумчиво в реку. Мерно и лениво шевелилась черная над глубокими местами вода, изредка открывая изумрудно-зеленые лохмотья водорослей, облепивших сваи; визжали, мельтешили, играя в «догонялки», мальчишки, и сверху хорошо было видно их ушедшие ко дну, расплывчатые и колеблющиеся бледно-желтые тела. Все пацаны казались худыми и нескладными: то ли оттого, что, ошалело выскочив на берег, они сжимались, ежились, пританцовывая, то ли действительно были заморышами по сравнению с долговязыми, мускулистыми акселератами будущего.
Юра пристроился рядом. Тоже навалился на перила, сплюнул в воду.
— Да, жалко,— вздохнул Юрий Иванович,— В наше время Нелета обмелеет и купаться тут станет невозможно. Построят на этом месте красивый бетонный мост, но он будет по существу над оврагом.
Юра не ответил. Сосредоточенно сдвинув брови, думал о чем-то.
— Самой горячей проблемой в наше время станет защита так называемой окружающей среды,— грустно продолжал Юрий Иванович.— Ты вот, помню, на экзамене по ботанике с жаром рассказывал о великом плане преобразования природы, а мы заговорили о великом плане защиты ее.
— А когда американцы на Луну высадятся? И как их фамилии? — перебил Юра.
— На Луну? — удивился Юрий Иванович.
И вдруг со стыдом обнаружил, что не знает ни год, ни фамилии. Один астронавт, кажется Армстронг, однофамилец некогда любимого трубача Луиса-Сэчмо, а другой? А дата? Четвертое октября пятьдесят седьмого года, двенадцатое апреля шестьдесят первого запомнились намертво, а вот человек на Луне...— Мы договорились: никаких вопросов!
— Зачем же вы тогда вообще про американцев говорили? — обиженно хмыкнул Юра.— Одно можно, другое — нельзя.
— Затем, что знаю: ты никогда никому не скажешь, что первыми на Луне будем не мы. Побоишься,— уверенно заявил Юрий Иванович. — Эта информация останется в тебе, а значит, не повлияет...
— Здоров, Бодрый! Скупнуться приканал?
Юрий Иванович повернул голову.
Худосочный парень в длинном, чуть ли не до колен, мятом сером пиджаке панибратски хлопнул Юру по плечу. Тот вздрогнул, испуганно распрямился, глянул на него заискивающе, потом— виновато— на Юрия Ивановича.
— Да нет, Цыпа. Я так.
Цыпа! Черная, несмотря на жару, кепка-восьмиклинка с микроскопическим козырьком натянута почти на глаза, хромовые сапоги, изжеванная, расстегнутая рубашка, тельняшка под ней.
Юрий Иванович почувствовал, что опять, как и много лет назад, сдавило сердце от ненависти и омерзения, как стало тяжело и душно в груди. Он развернулся, посмотрел в упор в лицо этой страшной шпане своей юности. Ничего особенного — болезненно-бледный, с нечистой, в точечках, кожей. В памяти он остался более зловещим. И все же Юрий Иванович невольно сжался, испытал нечто вроде озноба — сработал давний страх и отвращение к этому полураскрытому рту с мокрыми губами, к этой белесой челке, к этим глазам — пустым и равнодушным, словно у вареной рыбы.
— Чо уставился, дед? Человека не видел? — лениво, врастяжку спросил Цыпа и вдруг сделал резкое движение, будто хотел ткнуть в живот двумя растопыренными пальцами с длинными грязными ногтями.
Юрий Иванович непроизвольно дернулся, прогнулся назад. Цыпа изобразил губами улыбку.
— Струхнул, поп? Не боись, я шучу,— и потребовал сонно: — Дай-ка закурить.
Юрий Иванович ощутил, как сердце отчаянно ударилось в грудную клетку; стало жарко и сразу же зябко.
— Пшел вон, кретин,— сказал он четко.
— Чё-о-о?— протянул Цыпа. Оглянулся удивленно на Юру. Тот бледнел, краснел, глаза испуганно бегали.— С тобой, что ли, этот фраер? — И снова к Юрию Ивановичу: — Ну-ка, мужик, повтори.
— Пошел вон,— раздельно повторил Юрий Иванович.
Он успокоился, оперся спиной о перила. На шпаненыша смотрел насмешливо. Тот, глубоко всунув руки в карманы брюк, щерился, раздувал ноздри, буравил обретшим выражение, но не страшным, а изучающим взглядом.
— Дяденьки, пустите!
Худенький лопоухий мальчишка с всклокоченными мокрыми волосами деловито проскользнул между ними. Глянул торжествующе на берег, где замерли в ожидании приятели, потом— горделиво—на Юрия Ивановича: вот, мол, полюбуйтесь на меня, удальца-храбреца! Начал вскарабкиваться на перила.
— Ты еще, шмакодявка, тут...— Цыпа, не глядя, пихнул его растопыренной пятерней.
Мальчишка завизжал, сорвался с моста, дрыгая руками, ногами. И не успел он еще долететь до реки, не раздался еще резкий, точно доской ударили, шлепок его тела, не взметнулся еще белый, литой, похожий на стеклянный сталагмит, выброс воды, как Юрий Иванович уже схватил Цыпу левой рукой за грудки, правой, развернув, за штаны.
— Ах ты, гад, звереныш!
Мелькнуло обезумевшее от страха лицо Цыпы, блеснули подковки на подошвах сапог, взметнулись серые полы пиджака. Пронзительный, как свист, вопль заложил уши, и парень закувыркался в воздухе.
Он вынырнул с выпученными глазами, выплюнул длинную струйку воды, разинул безмолвно рот и опять скрылся, отчего пиджак, распластавшийся на поверхности, плавно и величаво, будто шлейф, скользнул следом.
— Утонет еще, скотина! — мрачный Юрий Иванович торопливо пошел по мосту.
— Ну и пусть подыхает! — неожиданно и зло заявил Юра.— Вам что... Сегодня или завтра испаритесь, а этот останется.
Юрий Иванович уже ступил на мягкую траву пологого откоса. Остановился. Оглянулся удивленно.
— Однако,— качнул головой,— крут ты. Человек ведь все же.
— Человек? — Юра даже зашипел от негодования.— Что от него толку, зачем ему на свет-то надо было появляться? Душить таких мало... И не смотрите на меня так! — потребовал, поморщившись.— Мои мысли — ваши мысли, Сами говорили.
— Неужто я так думал когда-то? — Юрий Иванович, опустив голову, ковырнул носком башмака землю,— Не помню, прочитал ты уже «Преступление и наказание» или нет?
— Читал! Читал! — выкрикнул Юра. Облизнул губы.— И полностью согласен с Раскольниковым. Прав он и мыслил верно, только кончил дурацки... Во, выплыл, сволочь!
Цыпа, пошатываясь, выбирался на берег. Светлые струйки, весело журча, сбегали в воду; костюм почернел, прилип к тощему телу. Мальчишки врассыпную бросились от берега. Остановились вдалеке, со страхом и недоверием разглядывая некогда грозного, а сейчас жалкого, мокрого урку. Тот мотал головой, как от боли, стонал. Сорвал кепчонку, смял ее, отер с силой лицо.
— Ну, сука, ну, брюхатый, я тебе устрою,— закричал он булькающим от обиды, унижения голосом.— Ну, падла, ты меня вспомнишь, выпущу я тебе кишки...— Захлебнулся от ярости и бессилия.— Сделаю я тебя, сделаю! — погрозил побелевшим кулаком.
И конечно, как всегда, невесть откуда появились зеваки. Они толпились на мосту, но — вот удивительно! — молчали, не возмущались, что здоровенный мужик связался с парнишкой: знали этого хулигана.
Юрий Иванович вперевалку направился к нему. Цыпа торопливо, задом, засеменил в воду.
— И ты, Бодрый, запомни. Не жить тебе! Слезами, паскуда, умоешься! — визгливо, с отчаянием, пообещал он.
— Я-то тут при чем? Я, что ли, тебя сбросил?— взвыл Юра.
Голос был притворно сочувствующий, хнычущий и ехидно-довольный одновременно.
Юрий Иванович запнулся. Постоял. Развернулся.
— Не унижайся! — рявкнул.— Не позорь себя!
Пересек, не оглядываясь, дорогу, спустился с откоса и побрел узкой тропкой через чей-то огород, Слева зеленели на буро-серых конусах фонтанчики картофельной ботвы; справа шелестел ивняк, выворачивая изнанкой узкие листья, которые взблескивали, точно юркие серебристые рыбки; впереди ровно шумел кронами Дурасов сад; над головой — синее, веселое небо: хорошо, спокойно, благостно, но сопит обиженно за спиной Юра, и Юрий Иванович кривится, как от изжоги. Он не мог, не смел судить себя юного за страх перед Цыпой, сам только что почти испытал его, но вопль Юры был уж слишком откровенный, отчаянный и подловато-гаденький,— стыдно, обидно, противно за себя.
— Испугался, что мстить будет? — спросил Юрий Иванович. У него, как всегда после вспышки бешенства, наступил спад: накатила слабость, задрожали в запоздалом волненье пальцы. Он торопливо нащупал в карманах сигареты, зажигалку.— Свали все на меня. Отрекись.
—Так и сделаю,— сквозь зубы сказал Юра.— Зачем мне погибать от ножа какого-то ублюдка? У меня вся жизнь впереди: столько интересного можно узнать, увидеть, сделать, и вдруг — смерть! Из-за чего? Из-за какого-то Цыпы, из-за вас! Может, я стану...
— Ты станешь мной!— жестко напомнил Юрий Иванович.
— Нет, никогда! — закричал Юра и даже присел, выкинув в стороны крепко сжатые кулаки.— Не буду я вами. Не буду! Ни за что!
Лицо его было таким оскорбленным, таким возмущенно-негодующим, что Юрию Ивановичу стало жалко парня.
— Это сказка про белого бычка. Успокойся,— и хотел положить руку на плечо Юры, но тот отскочил.
— Ненавижу вас! Ненавижу. Вы думаете, с Цыпой справились, так герой? Что я вас сразу зауважал? Черта с два. Я понял. Я все понял,— он засмеялся, точно оскалился.— Это вы сделали, чтобы мне что-то доказать. Ничего вы не доказали. Если я боюсь, то и вы боитесь. Вон как пальцы дрожат... Слабак, неудачник, И вы думаете, я похож на вас? Вот вам! — показал кукиш.— Я никогда не полезу напролом, я знаю, что можно делать, чего нельзя, что можно говорить, а что— нет. Я не дурак, не самоубийца, чтобы подставлять голову из-за пустяков, из-за каких-то там идиотских принципов,..
— Да успокойся ты! — Юрий Иванович испугался, что у Юры началась истерика. Шагнул к нему, но тот, почти падая, ринулся, не разбирая дороги, в кусты.
Нашел его Юрий Иванович под огромной разлапистой липой. Нелета, ударяясь в крутой, обрывистый берег, играла желтыми, вылизанными водой корнями, лопотала в ивняке; Юрий Иванович вспомнил, что это было его любимое место в детстве и позже: здесь он готовился к экзаменам, здесь уединялся летом, уверенный, что с противоположного, пляжного, берега выглядит романтически одиноким. Юра сидел, положив подбородок на плотно сдвинутые колени и обхватив руками ноги. В этой позе вид у него был обиженный и несчастный.
С той стороны ему кричали, махали какие-то парни, девушки, вольготно и праздно валявшиеся на песке.
— Это наш класс? — Юрий Иванович узнал белый одуванчик головы Витьки Лазарева, мускулистый торс Леньки Шеломова.
— Ваш, ваш,— буркнул Юра.— Видите, притихли. Вас, соученика бородатого, рассматривают.
— Ты бы сплавал к ним. Нехорошо откалываться,— Юрий Иванович бросил пиджак на траву, уселся рядом,—Извинись, скажи, дядя приехал. Писатель, — он хмыкнул,— фантаст. Одним враньем больше, одним меньше — экая беда.
— Нечего мне там делать. Обойдутся, и я обойдусь,— Юра выпрямился, уперся ладонями в землю, прищурился.— Я хочу вам сказать...
— Не надо,— перебил Юрий Иванович.— Твои мысли, планы, взгляды я хорошо помню. Последние сутки много размышлял над этим,— швырнул окурок в реку, проследил, как он, заплясав на струе, скрылся под берегом.— Не вздумай доказывать что-то. Все равно врать будешь, выкручиваться, себя в лучшем свете выставлять, а это лишнее. Твои раскольниковские да суперменские комплексы у меня вот где,— постучал сжатыми пальцами по лбу, по груди.— А что вышло? — Оттопырил губу, пшикнул презрительно.— Вышло то, что ты видишь.
— И что же мне делать? — глухо спросил Юра и крепко зажмурился.
— Не знаю,— Юрий Иванович лег спиной на пиджак, прикрыл ладонью глаза,— Одно могу сказать: выкинь из головы бредовую дурь о  своей исключительности. Ты такой же, как другие... И даже хуже.
— Это все?
— Это главное... Господи, как, оказывается, замечательно — просто жить: не гоняться за химерами, не пыжиться, изображая невесть что, быть самим собой.
Сквозь прищур, слегка раздвинув пальцы, он увидел, как у Юры пренебрежительно дернулись губы, и хотел добавить что-нибудь поучительное: не надо, дескать, понимать примитивно —  можно быть самим собой, оставаясь значительной личностью, если активно бороться за возвышенные цели и высокие идеалы, но вовремя удержался. Вспомнил, что сам такую борьбу лишь умело имитировал — а значит, и Юра знает это,— оттого сентенции прозвучат особенно фальшиво и Вызовут смех. Да и не хотелось суесловить, умничать: солнце тепло пятнало лицо, руки; пахло сырой землёй, прелыми листьями, нагретой кожей пиджака; шелестела вверху листва, бормотала негромко и весело речушка; изредка долетали с того берега смех, крики одноклассников. Юрий Иванович улыбался, пытаясь вспомнить, о чем они ржали на берегу после сегодняшнего последнего экзамена, и не мог — рассказывали, наверно, кто и как дурачил учителей. Впрочем, а был ли Юрка Бодров в этот день с соучениками? Забылось, все забылось... Постепенно и шумы, и гомон стали таять, уплывать куда-то далеко-далеко; Юрий Иванович догадался, что засыпает, хотел встать, но не было ни сил, ни желания: сказались и бессонная ночь, и водка, выпитая сегодня — сегодня? — у Ларисы, и потрясение, испытанное утром, и обед, и Цыпа...

5.
Проснулся он от легкого озноба и неясного ощущения тревоги. Открыл испуганно глаза— солнце уже сползло к горизонту, а в глубине рощи, между деревьями, накапливался еще не плотный, но явственно различимый сумрак. От реки тянуло прохладой, ныл бок, в который уткнулась банка с крабами, онемела затекшая рука. Юрий Иванович пошевелил ею, глянул машинально на часы: 19.00. «Ого, семь вечера! — Он выпрямился, помотал головой, потер ладонями щеки. Сонно огляделся, увидел Юру и ужаснулся.— Батюшки, весь день проспал!»
Юра, набросив на голые плечи куртку, все так же сидел под деревом. Рядом с ним развалился на траве плечистый, широкогрудый, с руками, оплетенными, казалось, одними сухожилиями, Ленька Шеломов. Парни повернули головы, и по застывшим улыбкам Юрий Иванович понял, что они только что мирно и дружно беседовали. Это удивило Юрия Ивановича — Ленька никогда не был его приятелем: Юрий Бодров в упор не видел, не замечал здоровяка и тугодума Шеломова, особенно, когда тот помогал после школы отцу-конюху — возил на лошади дрова, сено, навоз.
— Идиотизм какой. Тоже мне Рип Ван Винкль наоборот! — Юрий Иванович натянуто засмеялся.— Приехал бог весть из какой дали и дрыхну, точно пастушок на лужайке.
Ленька прыснул, сдерживая смех, отвернулся.
— Я не храпел? — смущенно поинтересовался Юрий Иванович.
— Храпели,— желчно подтвердил Юра.
— Извини, брат. Уснул я крепко: защитная реакция на стресс, нечто вроде анабиоза,— и вдруг удивленно ахнул: — Что это у тебя за фонарь?
Юра торопливо прикрыл ладонью левый глаз.
— Ну, я поплыл,— Ленька пружинисто вскочил, сиганул стремительным росчерком в воду.
— Ленька, что ли, врезал? — удивился Юрий Иванович.
— Ну да, еще чего,— обиделся Юра. Посопел, сорвал травку, закусил ее.— Цыпа с кодлой приходил,— пояснил неохотно — Я на тот берег, к своим, плавал. Гляжу, а здесь, из кустов,— мотнул головой за спину Юрия Ивановича,— Цыпа и вываливается. Ну, я сюда. Витька Лазарев, Ленька — за мной... Гад, свинчаткой, наверно, зацепил.— Он потрогал пальцами щеку, качнул головой, усмехнулся.— Хорошо, что вас эта свора сразу не увидела.
— Да-а, история,— Юрий Иванович обрадовался было, что Юра подрался, но тут же ему стало страшно. Он уже в чайной уловил какое-то странное, двойственное отношение к себе юному и сейчас внезапно понял, осознал его— это было чувство отца к любимому, но не оправдавшему надежды сыну. —Теперь этот дефективный тебе житья не даст.
— Не,— уверенно успокоил Юра.— Ленька с ним потолковал, Цыпа побоится его братьев.
Юрий Иванович вспомнил пятерых братьев Леньки. Все они, здоровенные, мордастые, уверенные в себе, работали в МТС, и Юра, когда встречал их, всегда испытывал странное раздражение и неприязнь: отчего Шеломовы вечно такие довольные и, пожалуй, счастливые, если стали обыкновенными работягами? Зачем заканчивали десятилетку, почему никуда не поступали и, видимо, не стремились ни к чему, кроме как жениться после школы и остаться до конца дней в этом затхлом Староновске.
— Бодрый! Юрка! Айда-ка сюда, сказать чего-то хочу! — заорал с того берега Ленька.
Он, подпрыгивая, пританцовывая, вытряхивал воду из уха, остановился, махнул рукой. И Витька с Лидкой — последние, кто не ушел с пляжа,— тоже замахали.
Юра вопросительно-неуверенно глянул на Юрия Ивановича.
— Надо бы уважить,— поощрил тот.— Да и мне искупаться не повредит. Взбодрюсь.
Он разулся, стянул рубаху, брюки, увязал все в пиджак. Раскинул руки, потянулся, похлопал по белой, дряблой груди.
— Чего это вы... чего это у вас трусы какие-то бабьи? — Юра поморщился, презрительно указал взглядом на пестрые, в лютиках-цветочках, плавки Юрия Ивановича.
— Темнота, — снисходительно улыбнулся тот,— пуритане... Это последний вопль моды. Специально для Черного моря купил,— и помрачнел.
Цепляясь за кусты, спустился к воде. Взвизгнул: «А, собака, хороша!» — поплескал подмышки, окунулся, зажав пальцами ноздри и уши.
— Дай узел! — потребовал.
Принял от Юры пиджак с одеждой, поплыл, выставив сверток над поверхностью. Теплая и почти неощутимая наверху вода внизу свивалась в холодные жгуты, терлась скользкими, тугими, словно змеи проплывали, струями о ноги. Мелькнуло в голове: «А зачем ехать к морю? Можно и сейчас...» — но мысль показалась такой глупой и кокетливой, что Юрий Иванович фыркнул. И хлебанул, закашлялся.
— Давайте вещи,— решительно попросил Юра.— Утонете еще.
— О себе позаботься, гуманист. Мой час пока не пришел,— огрызнулся, отплевываясь, Юрий Иванович.
Он уже нащупал ступнями дно. Встал, побрел к берегу. «Старею. Задохся,— подумалось тоскливо.— Раньше этот паршивый ручеек и за речку-то не считал».
Выбрался из воды. Буркнул поджидавшему Юре:
— Я в сторонке посижу, мешать не буду. Не обращай на меня внимания.
Прошел мимо притихших одноклассников, заметил, что Лидка действительно сделала шестимесячную завивку и действительно стала похожей на овцу, остановился около покосившегося плетня огорода, который подполз к самому пляжу. Бросил на траву одежду, сел рядом. Отшвырнул ногой иссохшую, тонкую лепешку коровьего навоза, вспомнил опять первую поездку в колхоз, себя, Синуса, Владьку, вспомнил, как брезгливо подкладывал в костер такие вот лепехи, они лениво, но жарко горели, и сразу же зримо, до галлюцинации четко представил огонь и увидел, как корчится в пламени, извивается, чернея, исписанная бумага, превращаясь ненадолго в гримасничающие лица знакомых, бывших приятелей, бывших, так называемых, друзей, женщин, жен, не вызывающих ни радости, ни признательности, ни зависти. Стало тоскливо, пакостно на душе, и Юрий Иванович посмотрел на Юру.
Тот стоял рядом с уже одевшимся Ленькой, слушал, снисходительно улыбаясь, Лидку. Она, сложив ладошки перед лицом, что-то быстро и умоляюще говорила. Юра, словно почуяв взгляд Юрия Ивановича, встревоженно глянул в его сторону. Отвернулся. Но тут же оглянулся снова, всмотрелся. Ткнул кулаком в бок Леньку, отмахнулся от Лидки, как от надоедливой мухи, и побрел к Юрию Ивановичу.
— Юра, я прошу тебя. Я очень прошу,— крикнула девушка и прижала к груди кулачки.
— Отстань, не твоя забота! — рыкнул через плечо Юра.
Она потопталась и, беспрестанно оглядываясь, пошла вслед за Витькой и Ленькой.
— О чем тебя Матафонова просит? —полюбопытствовал Юрий Иванович.
— А, курочка-ряба. Хочет, чтобы я сегодня же уехал. Из-за Цыпы,— Юра, поискав место, бережно положил одежду на землю.— Ну и куда мы с вами теперь?
— Не знаю,— Юрий Иванович вытянул из узла джинсы.— Надо бы по городу походить, повспоминать.
— Давайте,— вяло согласился Юра.— Заодно к Борзенкову завернем. Ребята хотят, чтоб я упросил его мать отпустить Владьку на вечер.
— А свою-то ты предупредил? — ворчливо спросил Юрий Иванович. Он с кряхтением зашнуровал туфли. И замер, согнувшись.
Только сейчас сообразил Юрий Иванович, что ведь мать тоже здесь, рядом, и похолодел. Он увидел ее в воображении такой, какой та была в его семнадцать лет — красивой, тоненькой, с аккуратными волнами короткой стрижки, с ямочками на щеках, по которым можно сразу угадать притаившуюся улыбку, с большими карими глазами, иногда встревоженными, а чаще гордыми за сына. Ему стало страшно— ведь мать сейчас моложе его — и стыдно, и больно: во что превратился он, обрюзгший, потасканный, лысый, где растерял все ее ожидания и надежды?
— Я ей позвонил после экзамена,— бубнил Юра, одеваясь.— А на вечер все равно не пойду. Вас ведь одного оставлять нехорошо,— добавил с издевкой и осекся.— Что с вами?
— Не догадываешься? — Юрий Иванович улыбался и чувствовал, что ему становится совсем уж жутко.— Она ведь и моя мать.
— Ну и что? — машинально спросил Юра. Но лицо у него начало бледнеть, глаза расширялись и расширялись.
— Дошло? Вот именно: нельзя мне ей показываться, никак нельзя! — Юрий Иванович с силой шлепнул себя по лбу, стиснул его, застонал.— Зря, зря я здесь оказался. Ничего мне это не дало, кроме горечи, и чем дальше, тем горше...
— А может, все-таки вам стоит встретиться с матерью,— робко посоветовал Юра.
— С ума сошел!— испугался Юрий Иванович.— Это стопроцентный инфаркт. Ты вон какой непробиваемый и то... А она... Да и кем я ей представлюсь? Это Владька к своей может заявиться из будущего. Как же: академик, на белом коне.
— Ну и вы скажите...— начал было Юра, но Юрий Иванович возмутился.
— Врать?! Хватит, всю жизнь врал — надоело,— он сосредоточенно смотрел в воду. Долго смотрел.— Нет, не поверит она, догадается.—  Устало поднялся. Достал очки, хотел надеть, но, взглянув на Юру, протянул ему.— Возьми, нечего синяками сверкать.
— Не, не,— тот оттолкнул руку.— Не надо. Засмеют, скажут — стиляга.
Они прошли вдоль огородов по тропинке, белой от пыли, свернули в переулок, попетляли недолго окраиной и вышли на улицу Ленина.
Низкое солнце заползло за ровную пелену облаков, окрасив их в розовое, и выглядело огромным багровым кругом. Предвечерние сумерки разлились над землей, дали скрадывались в туманном зыбком мареве, точно перспективу улицы написали жидкой тушью по мокрому серому картону. В недвижимом воздухе плавал слабый запах начинающей цвести липы. Покрикивая, носились мальчишки на велосипедах; степенно, под ручку, прогуливались важные пары в светлых шелковых и габардиновых — несмотря на теплынь — плащах-пыльниках. В шипении и потрескивании тек от Дома культуры бурненький, усиленный репродуктором, ручеек фокстрота «Рио-рита».
Юрий Иванович остановился на перекрестке, хищно шевельнул мясистыми ноздрями.
— Ах ты, милая провинция,— нараспев, не то с насмешкой, не то с грустью протянул он.— У самовара я и моя Маша... Благовеста только не хватает.
— Скажите,— Юра откашлялся,— а мать в ваше время еще жива? — и по голосу слышно было, что он боится ответа.
— Да, купила кооператив рядом с моим бывшим домом,— помолчав, резко ответил Юрий Иванович.— Только она стала совсем седая и старая.
— Из-за меня? — уныло спросил Юра.
— Из-за меня,— не раздумывая, твердо заявил Юрий Иванович.
Он развернулся и пошел навстречу музыке; шел серединой тротуара, не сбавляя уверенный шаг, и владельцы шелковых да габардиновых плащей, знавшие, что все должны уступать им дорогу, отскакивали в растерянности, чтобы не столкнуться, и долго, возмущенно смотрели ему вслед. Около Дома культуры Юрий Иванович остановился.
Вились у освещенных окон пацаны, с деланно безразличным видом кучковались старшеклассники, которым школьная мораль запрещала ходить на танцы, мельтешили в фокстротном ритме фигуры за стеклами, монументально возвышался на крыльце легендарный в Староновске милиционер Гажушвили — усатый, с побитой оспой физиономией, желчный. Он лениво ощупал взглядом Юрия Ивановича, в глазах на секунду блеснули настороженный интерес и подозрительность; «Чужой. Не наш!» Но сразу же блеск погас: рядом с неизвестным бородачом остановился известный всему городу хороший человек, правильный юноша Бодров.
Юрий Иванович нащупал Юрину руку, сжал ее — в двери мелькнул Цыпа. Он рванулся было на улицу, но, сделав лишь шаг, опять вильнул в глубь подъезда. Оттуда вынырнули одно за другим, как поплавки на воде, лица его дружков и снова исчезли. Юрий Иванович беззвучно засмеялся, забулькал горлом, захрюкал, заколыхал животом. Приобнял Юру. Тот, окаменевший — видно, предчувствовал встречу с Цыпой,— расслабился, вяло улыбнулся серыми губами.
— Завтра спектакль? — Юрий Иванович прочитал вслух афишу.— «Свои люди — сочтемся».— Добавил, поразмышляв.— Он же «Банкрот», он же «Несостоятельный должник».
— Да,— Юра смутился.— Кружковцы решили в честь моего окончания школы сделать нечто вроде бенефиса.
Юрий Иванович не забыл этого, но ведь сегодня Юра не пойдет к Тонечке, поэтому, может, никакого спектакля не будет. Он вздохнул.
— Уйдемте отсюда,— тоскливо попросил Юра.
Они прошли квартал, свернули за угол, остановились около двухэтажного, с пристроями, балкончиками, лесенками, дома, в подвале которого жили в однокомнатной квартиренке Борзенковы.
— Ты хоть сейчас извинись перед Владькой.
— Без вас знаю, что делать,— огрызнулся Юра. Смутился.— Простите. Но, в самом деле, зачем вы все время поучаете?
«Ого, прощения попросил. С ума сойти можно!» — обрадовался Юрий Иванович, но виду не подал.
— Ты еще не слышал, как я поучаю, —буркнул сердито.— И не дай бог услышать.
— Ладно, я скоро,— Юра повернул кольцо калитки, скрылся во дворе.
А Юрий Иванович перешел на другую сторону, прислонился к забору и уже более внимательно оглядел жилище Владьки. Вспомнился утренний разговор с Ларисой-женщиной, ее шуточки, что вот, мол, в честь Бодрова, глядишь, улицы называть станут, и подумал без зависти, что со временем этот проулок действительно будет имени Борзенкова. Мемориальную-то доску наверняка когда-нибудь прикрепят на этой халабуде, экскурсанты будут приходить в квартиру, которая окажется почему-то на втором этаже, цокать языками, переступив порог отдельной комнаты будущего академика — «Сразу видно, что жил гений: какие редкие книги, какие сложные приборы!» — осматривать мебель, снесенную со всего города; пионеры школы имени Борзенкова надраят парту Владислава Николаевича до блеска, вытирая ежедневно пыль,— парта, скорей всего, окажется не та: без царапинки, сияющая лаком. Лучшие, а значит, самые прилежные и воспитанные дети будут бороться за право сидеть на ней, и никогда им не придет в голову, что Владька ой как редко выглядел ангелом, ой как часто получал нагоняи за поведение. Дряхлые старички и старушки на сборах и собраниях примутся рассказывать о том, какой необыкновенно милый, послушный, исполнительный мальчик был товарищ Борзенков, хотя никогда не знали его ребенком...
На улице Ленина разом зажглись все фонари, и полумрак, отброшенный яркими желтыми конусами света, уплотнился до темноты. Юрий Иванович повернул голову. По тротуарам главной улицы все так же степенно проплывали габардиновые и шелковые плащи. В Староновске никогда не было никакой промышленности, за исключением ликеро-водочного, пивного заводов и нескольких артелей, поэтому фланирующая элита состояла из служащих всяческих «загот» — «скот», «зерно», «сырье» — и городской администрации. Сколько помнит себя Юрий Иванович, они всегда поражали его безмятежно-самоуверенными лицами, которые прямо-таки излучали достоинство и значительность. В детстве Юра страстно хотел стать одним из этих людей; подрастая, уже знал, что займет место среди городского начальства; взрослея, был уверен, что пойдет дальше и выше, но уважение, при котором хочется снять шляпу, прижать ее к груди и опустить очи долу, к районному избранному обществу сохранил.
Теперь же, побывав в будущем, зная, почем сотня гребешков, он с неприязнью наблюдал за местным чиновничеством и подумал с непонятным злорадством: вот эти люди и не подозревают, что рядом, в подвальной комнатенке, сидит перед матерью и умоляюще глядит на нее очкастый мальчишка, который через десятка два лет растормошит Староновск, принесет ему мировую известность. И эти важные, уверенные в незыблемости сущего, местные значительные лица будут только покряхтывать, когда неизвестный им земляк Борзенков взбаламутит тихую благостность Староновска, швырнет, словно камень в болото, в вялые и привычные заботы горожан — о женитьбах, сметах, дефиците в магазинах, отчетности перед вышестоящими — новые, непредставимые, дикие идеи, за которые его почему-то вознесут и за которые они, отцы города, ничего не понимая в делах и проблемах товарища Борзенкова, должны будут восхищаться, восторгаться, гордиться им. «Кажется, я стал совсем уж злым и несправедливым,— недовольно поморщился Юрий Иванович,— Люди как люди...»
Калитка скрипнула, и он похвалил себя за то, что убрался от ворот,— Владьку вышла провожать мать.
— Я понимаю вас, Юра, и все-таки мне кажется это несколько, несколько...— она так и не нашла нужного слова.— Ведь будет же выпускной вечер, для чего же эта — как ее назвать? — вечеринка?
Голос был встревоженный, и хотя мать Владьки, женщина интеллигентная, старалась следить за интонациями, слышно было, что она недовольна и огорчена.
— Ну, мама, ну договорились же,— стыдясь за нее, устало сказал Владька.— Выпускной — это официально, а тут — в последний раз вместе,
Он вышел почему-то с велосипедом, и Юрий Иванович, поднатужив память, вспомнил, что именно в конце десятого класса Владька сварганил какую-то сверхмощную динамо-машину, которая давала свет, как прожектор.
— Хорошо, Владислав, хорошо, больше не буду.
— Я обещаю вам, что все будет пристойно,— с достоинством заверил Юра, и Юрий Иванович насторожился: голос опять был бархатистый, и даже с покровительственными нотками.
— Я верю вам, Юра. Вы такой прекрасный товарищ моему сыну.
У Юры хватило ума не окликнуть Юрия Ивановича, и тот, выждав, когда мать Владьки уйдет, неспешно направился за приятелями. Они, поджидая, остановились на улице Ленина. Счастливый Владька, смущенно поглядывая на Юрия Ивановича, улыбнулся, дернул головой, изображая поклон,— поздоровался.
— Значит, договорились? Я покатил. Ты обязательно приходи, а то я не знаю, что там делать. До свидания,— еще раз дернул головой, прощаясь с Юрием Ивановичем.
Вскочил на велосипед. Электросистема оказалась действительно мощнейшей: габардиновые и шелковые плащи шарахнулись от луча фары — подумали, наверно, что их бесшумно настиг мотоцикл...
— Где вечер?— Юрий Иванович искоса глянул на довольное лицо Юры.— У Шеломовых? У Лидки?
— Будто не знаете.
— Конечно, нет. Это для тебя кажется таким значительным — последний раз вместе с классом, а я...— Юрий Иванович увидел, как потускнело лицо собеседника, Хотел извиниться, сгладить впечатление, но решил остаться до конца честным: ведь он-то на эту вечеринку не ходил, не позвали, — А я, если помнишь, был приглашен к Тонечке и, если помнишь свое настроение до встречи со мной, быть с классом и не собирался,
— Помню,— Юра совсем перестал улыбаться, даже натянуто.— У Лидки встречаемся.
— Можно проводить тебя?
— Я не пойду! — отрубил Юра.
— Не изрекай, а главное — не делай глупостей. Ты обещал Владьке, обещал его матери. Старайся не быть трепачом,— Юрий Иванович говорил вяло, будто нехотя. Помолчал и добавил с неожиданной для самого себя грустью: — Кроме того, как ни крути, вы встречаетесь действительно в последний раз. Десять лет жили, худо-бедно, но вместе... Это будет вспоминаться, поверь,— и убоявшись, что выглядит или нравоучительным, или сентиментально-смешным, закончил грубо: — Не ломайся! Я не хочу, чтобы ты ради меня корчил из себя жертву.
— Не кричите! — так же резко ответил Юра.— Это вы жертва, а не я. Не поняли, что ли? У вас все позади, у меня— впереди...
— У тебя впереди я! — привычно, не особенно-то и вдумываясь  эти слова, заметил Юрий Иванович,
— Исключено. Не дождетесь,— сдерживая себя, постарался как можно спокойней ответить Юра.
И все-таки реплика Юрия Ивановича испортила ему настроение. Он, ссутулившись, наклонившись вперед, словно боролся со встречным ветром, пошел вверх по улице. Юрий Иванович, посмеиваясь, посматривая по сторонам, двинулся следом.
Юра поджидал его у входа в скверик напротив церкви — там, где утром ошеломленный Юрий Иванович на цыпочках крался к своему дому.
— Хорошо, я пойду, если вы считаете нужным,— глядя в сторону, сказал юноша.— При условии — вы отправитесь со мной!
— Ни за что!— Юрий Иванович понимал, чего стоило предложить такое: наверняка Лидка упросила мать уйти, чтобы одноклассники веселились без помех, а тут явится Бодров со стариком. Вот так номер! — И не выдумывай. Я поброжу по городу, а потом мы встретимся...
— Еще чего! — возмутился Юра.— По городу, ха! Нечего по нему ночью бродить,— и Юрий Иванович догадался, что тот боится за него из-за Цыпы.— Я тоже тогда не пойду.
— A-а, была не была,— Юрий Иванович махнул бесшабашно рукой,— Ты ведь ночуешь сейчас в сарайчике. Давай я тихонько прокрадусь туда и буду тебя ждать? Идея,— обрадовался Юра, но тут же сник.— Только...
— Мать не догадается, я буду тише мыши,— опередил Юрий Иванович и почувствовал, как опять заныло, заболело сердце.— Шагай вперед!
Они прошли сквериком, миновали дерево, возле которого Юрий Иванович нынче затравленно озирался, пролезли в дыру, и опять Юрий Иванович был близок к обмороку — в кухне дома его детства горел свет и даже скользнула один раз по занавеске неясная тень.
— Дома,— почему-то шепотом сказал Юра,— Значит, так, когда я зажгу в комнате свет, идите смело в сарай. Пока мать расспрашивает меня да поздравляет,— он усмехнулся,— вы вполне устроитесь.
Юрий Иванович крадучись подошел к калитке, вцепился в ручку и замер.
Вспыхнул в комнате свет. Юрий Иванович рванул калитку, быстро шагнул во двор и чуть не упал. В грудь ему с силой ударились собачьи лапы, теплый язык обслюнявил лицо, и Юрий Иванович, отшатнувшись, увидел блестящую шелковистую шерсть, восторженно приподнятые пятнышки над глазами пса, радостный оскал.
— Тихо, тихо, Молодец, умница,— зашептал Юрий Иванович и вспомнил кличку.— Место, Рекс!
Ухоженный, барственного вида сеттер отскочил, упал на спину, перевернулся. Поскуливая, заюлил, заизвивался вокруг ног, заколошматил по воздуху хвостом. «О, господи, вот чудо-то! Узнал безоговорочно.-—У Юрия Ивановича защекотало в глазах, запершило в горле.— Как он, бедный, не сошел с ума, когда любимый Юра раздвоился...» — а сам уже тяжело и неуклюже подбежал к сарайчику, распахнул дверь и ввалился внутрь. Вытер лицо, привалился к стене, чтобы отдышаться. Заранее пугаясь, что опять накатит расслабляющее, обезволивающее воспоминание, открыл глаза и сразу узнал в тусклом свете маленького оконца железную кровать, заправленную голубым одеялом, стол с керосиновой лампой, табурет, карту мира на стене, но, оказалось, все выглядит незнакомым, чужим.
Снаружи изнывал, плакал Рекс.
— Ну-ка, на место. Я вот тебе! — зашипел, затопал Юрий Иванович.
Пес стих. Юрий Иванович осторожно приоткрыл дверь, увидел, как уходит собака, опустив понуро голову, и сразу потерял ее из виду — перевел взгляд на веранду, освещенную голой яркой лампочкой, на перила с тонкими бялясинами, на темные кружевные спирали вьюнков, которые стыдливо, робко тянулись вверх по невидимым отсюда нитям. Сеттер подошел к крыльцу, оглянулся виновато на сарай и, встав передними лапами на ступеньку, вытянулся в неудобной, напряженной позе.
Ждать пришлось долго. Наверно, мать усадила Юру ужинать, расспрашивала, удерживая около себя. Юрий Иванович терпеливо, не шелохнувшись, не изменив позы, стоял у щели, прислушиваясь к тихим шорохам во тьме, к еле ощутимому намеку на аромат ночных фиалок, который преследовал в воспоминаниях о детстве, и поймал себя на том, что отвлекся, что блуждает мыслью в сегодняшнем и вчерашнем дне, посматривает в небо, выискивая звезды, виденные утром. Опустил глаза и даже вздрогнул, увидев на веранде, рядом с Юрой, какую-то девушку в светлом платье, но сразу же, одновременно с удивлением, ударило под сердце, в голову — мать! Она оказалась еще миниатюрнее и красивей, чем в воспоминаниях. Было далеко, глаза слезились от напряжения, но Юрий Иванович каким-то обострившимся зрением увидел и ее счастливое лицо, и улыбку, притаившуюся в уголках губ, и легкую, от сдерживаемого смеха, дрожь подбородка. «Мать, это же она»,— твердил Юрий Иванович, но не чувствовал ничего — женщина на веранде оставалась симпатичной, миловидной, но чужой, и только когда она знакомым движением нервно сжала горло длинными пальцами, губы ее на долю секунды скорбно стиснулись, а в глазах мелькнули тревога и боль, Юрий Иванович сразу увидел мать в будущем — поседевшую, заплаканную,— и перехватило дыхание, и чуть не вырвался крик. В плече часто и колко задергалась какая-то жилка. Юрий Иванович отшатнулся от двери, сжал до боли в висках зубы.
Когда снова решился посмотреть в щель, Юра уже подходил к сараю, а мать, задумчивая, сгорбившаяся, смотрела ему в спину. Юрий Иванович отскочил, сшиб табуретку, подхватил ее, сел на кровать.
— Я вас замкну,— деловито зашептал Юра, проскользнув в дверь,— а то вдруг она надумает сюда зайти. Но это ненадолго,— вынул из-за пазухи полукольцо твердой копченой колбасы.— Больше ничего не мог спереть,— пояснил, будто извиняясь.— Я скоро приду. Свет постарайтесь не зажигать и»,,— помялся,— если можете, не курите. Мать здорово чует это дело.
Пошарил глазами, схватил со стола первую попавшуюся книгу. На пороге обернулся, тихо засмеялся:
— Вот гадство, с собакой-то чуть не влипли. Я думал, она дома. Когда проходил по двору, не было, а захожу в хату: здрасьте — гуляет!
Хлопнула дверь, брякнул засов, щелкнул замок, и Юрий Иванович остался один.
Он понюхал колбасу, погладил пальцем гладкие шишечки, вздутия на ее боках, улыбнулся — в детстве, в классе третьем-четвертом, это было самым большим лакомством, самой большой радостью для Юрки. Мать в летние каникулы возила его в областной город: на трамвае покататься, большие дома посмотреть, газировкой и мороженым побаловаться, и в первом же привокзальном гастрономе покупала твердую, вкусно пахнущую колбасу, и они сидели на какой-нибудь скамейке под пыльными, чахлыми кустами, откусывали поочередно то от, похожей на эту, кривой колбасной палки, то от длинной, с золотистой корочкой, булки, внутри которой был белый-белый, сминающийся под пальцами мякиш, смотрели друг на друга, улыбались, и им было хорошо.
Юрий Иванович положил колбасу на стол и откинулся к стене, Слабо улыбаясь, он был еще там, в далеком для Юрия Ивановича и совсем недавнем для Юры детстве, вспомнив которое, все время видел перед собой мать — и эту, стоящую на веранде, с встревожившимися на мгновенье лицом, и ту, будущую, располневшую, усталую, погасшую, и увяла улыбка, и стало вскоре так невмоготу от стыда и тоски, что, верь он в бога, упал бы сейчас на пол, взвыл бы, покаялся бы, повинился, дал бы любой обет, лишь бы вырвать из сердца эту боль, это отчаяние от невозможности исправить, изменить хоть что-то в жизни.
Долго сидел он, чувствуя, как уплывают, истаивают силы, как остается от него, Юрия Ивановича, одна пустота, то гулкая, будто внутри колокола, то звенящая, точно далекий занудливый комар, и в пустоте этой, сначала смутно и расплывчато, но постепенно заполняя ее всю, вырастали думы о Юре. Юрий Иванович уже отстранился от него, не считал собой, и то чувство, которое смутно возникало в чайной и прояснилось на берегу, когда увидел синяк под глазом, чувство отца к сыну, ширилось, крепло, превращаясь в тревогу за судьбу этого чужого-родного парня.
Сумерки в сарае сгустились до плотной тьмы, но Юрий Иванович не замечал этого. Он видел какой-то солнечный, яркий день и Юру — веселого, в белой рубашке, смеющегося: то среди колб, реторт, пробирок, то среди каких-то хитроумных машин и приборов, то плавающим в невесомости в кабине космического корабля, то в накомарнике и болотных сапогах среди чахлых елок и кустарника, то даже за штурвалом комбайна или у непонятного гигантского станка.
Юрий Иванович позабыл о месте, где находится, о времени, глядя на эти, наползающие одна за другую, картины, будто смотрел по черно-белому телевизору подряд все передачи про хороших и интересных людей. Видения и похожи-то были на экранные изображения — плоские, иногда контрастные, иногда смазанные,— и Юрий Иванович мельком отметил в  памяти, что, наверное, и вызваны они подсознательной завистью к тем, кого показывают в телепрограммах, хотя всегда считал, что презирает этих героев на час. И еще мелькнуло, словно думал о постороннем, что, скорей всего, вызвана эта зависть не тщеславием, а тоской по конкретному, реальному делу, в котором имеется нечто материальное, осязаемое, есть задача  и решение ее, есть заранее ожидаемый результат и получение его.
Но ни разу не увидел Юрий Иванович Юру не только писателем, но и журналистом; когда же мелькнуло из-за этого недоумение, он задержал  его, задумался, посуровел и чуть не вздрогнул, точно проснувшись,— так ненавистна показалась сама мысль, что Юра, обделенный даром божьим, будет вымучивать слова и фразы, исходить, в лучшем случае, патокой фальши, а в худшем — превратится в него, Юрия Ивановича.
Вдруг его даже в жар кинуло — как нет божьего дара? Вспомнил афишу у Дома культуры, вспомнил, как не раз ловил себя на том, что держится, даже оставшись один, словно на сцене, и, обрадованный, решил, что нашел разгадку себя молодого — он актер, и все, что делал, было игрой. Играл в активиста, играл в принципиального борца, играл в рубаху-парня. От такого вывода стало неловко, и Юрий Иванович принялся торопливо припоминать, каким был в драмкружке. Талантлив? Кто знает, но во время репетиций становился по-настоящему счастлив; в образ входил легко и действительно чувствовал себя другим: то вальяжным, то хитрым, то злым, то мудрым, то простофилей, если роль того требовала. Да и товарищи по сцене с ним считались, восхищались, кажется, искренне— не раз Юра замечал, войдя в роль, что наступала вдруг тишина, а партнеры и партнерши смотрят на него изумленно и растерянно, будто на незнакомого.
Юрий Иванович хмыкнул, огладил бороду. «И при поступлении никакого двухгодичного стажа не надо,— он заворочался, заулыбался, однако вскоре приуныл,— Богема, правда, черт ее дери...»
Повздыхал и начал, сперва несмело, потом настойчивей, уверять себя, что не все, дескать, артисты богемны, что Юра не такая уж тряпка, есть ведь и у него воля, неужто не устоит? Конечно, устоит, тем более, что станет заниматься любимым делом, а это — ого-го! — самое главное. Но еще главнее — Юра сможет прожить не одну, унылую и безрадостную, бесполезную жизнь, а множество: ярких, страстных, красивых. И он уже видел Юру то Штирлицем, вместо Тихонова, то Гамлетом, вместо Смоктуновского, то Гуровым, вместо Баталова; он видел, как задумчивый и отрешенный Юра сидит в гримуборной, а потом, все такой же сосредоточенный, чтобы не расплескать найденный образ, идет темным павильоном туда, где суетятся люди, громоздятся прожектора, а на ярко освещенной площадке поджидает нереальная среди щитов, фанеры, досок гостиная с розовыми  обоями, гнутой мебелью, лампой под зеленым абажуром, и уже нервничает, ломает пальчики субтильная героиня в гипюровом платье и с бутоньеркой незабудок на корсаже.
Иногда видения эти заслонялись портретами Юры в журналах «Советский экран», «Спутник кинозрителя»; Юрий Иванович, нахмурясь, гасил, гнал такие крамольные мысли-образы, но они манящей, сладкой контрабандой всплывали все отчетливей, отражая затаенные давние мечты о признании, популярности, славе, и Юра представал то в белом смокинге, среди вечерних туалетов, атласных лацканов, манишек, обнаженных женских плеч, то около кинотеатра «Россия», над которым лениво колышутся флаги кинодержав, раздающим автографы восторженным поклонницам в мини-юбках...
Радостно гавкнул Рекс, заизнывал, заскулил, затоптал часто и беспорядочно. Юрий Иванович настороженно повернул голову. Скрежетнул замок, брякнул засов, скрипнула дверь. В сером ее проеме вырос силуэт Юры.
— Вы здесь? — испуганно спросил он.
— Здесь, здесь,— добродушно отозвался Юрий Иванович,— Входи.
Ему показалось, что он услышал довольный выдох, но обрадоваться этому не успел — Рекс скользнул мимо Юры извивистым длинным пятном, ткнулся мокрым носом в щеку, в губы.
— Тьфу, напугал! — сплюнул Юрий Иванович.
— Место, Рекс! А ну пошел отсюда! — притворно страшным голосом гаркнул Юра, и пес так же стремительно исчез в ночи.
Юра чем-то стукнул по столу, звякнул. Чертыхнулся шепотом,
— Я схожу к матери, отмечусь,— сказал деловито и грубо.— Потерпите еще немного.
Дверь захлопнул, но Юрий Иванович встал, приоткрыл ее. Проследил, как Юра сгустком черного прошел сквозь тьму, вынырнул из нее, облитый светом лампочки веранды, взбежал легко и пружинисто на крыльцо, исчез в доме. Юрий Иванович окликнул Рекса. Тот возник сразу и, ластясь, взблескивая колдовской прозрачной зеленью глаз, шмыгнул внутрь. Юрий Иванович долго тискал его, тормошил за длинные мягкие уши, зарывался лицом в густую, почти не пахнущую псиной шерсть.
— Посмотрите-ка на него. Ай да Рекс! — Юра опять возник в двери.— Интересно, как он вас себе представляет?
— Мне гораздо интересней, как ты себя представляешь,— Юрий Иванович оттолкнул собаку, которая стремительно нырнула под кровать, охлопал руки.
Юра промолчал. Запер дверь, повозился у стола.
— Зажгите спичку.
Синевато-белый огонек зажигалки отшвырнул ночь в углы, кинул по стене огромную, переломившуюся на потолке, тень Юры, сверкнул бликами на гладком боку длинногорлой бутылки, белом изгибе тарелки.
— Что это? — удивился Юрий Иванович.
— Это я от Лидки принес. Набрал всего понемногу. Вы обедали-то когда, есть, наверно, хотите?
Юра взял зажигалку, зажег фонарь. Стало светло, уютно, буднично.
— Спасибо. Есть я, правда, не хочу, но спасибо... Весело было?
— Да всяко. И весело, и не очень. Болтали, вспоминали. Девчонки даже слезу пустили,— Юра сдернул с крючка раскладушку, с треском расправил ее алюминиевые суставы.— О вас много спрашивали.
— Вот как? — Юрий Иванович не удивился, но решил, что надо изобразить изумление,—Поразил я одноклассников?
— Ага,— сухо подтвердил Юра,— Они подумали, что вы «с приветом». А я вас представил писателем-фантастом, которого не печатают. Про космос рассказал, про то, как здесь всякие дома понастроят. Про бабочку эту самую рассказал, будто вы такой рассказ написали, но вас, оказывается, опередил американец. И еще будто вы написали, как один мужик в свое детство попал и сам с собой встретился.

— Не догадались? — встревожился Юрий Иванович.

— Не, кто ж такому поверит. Один Владька вроде что-то почуял... Мы поделимся с вами постелью? — Юра подошел к кровати, посмотрел исподлобья.

— Конечно, конечно,—Юрий Иванович вскочил.— Пойду покурю. Не бойся, я в рукав. Мать, если выйдет, не заметит.

— Она не выйдет. У нее голова разболелась. От радости за меня, должно быть,— Юра усмехнулся. Сдернул одеяло, простыню, а когда Юрий Иванович приблизился к двери, добавил полу-удивленно, полунасмешливо: — Она мне знаете чего наговорила? Будто весь день места себе найти не могла: все казалось ей, что мой отец где-то рядом бродит. Вот хохма, да?.. Может, она вас каким-то образом почувствовала? Я уж и сам сомневаться стал: а вдруг вы — это не я, а батя? Если бы не знал точно, что он под Ясной Поляной погиб, поверил бы.

Юрий Иванович, откинувшись затылком к теплым, шершавым доскам сарая, смотрел в
небо и пытался проглотить горький, колючий комок.

— Ты ее не огорчай,—хрипло сказал он. Кашлянул, прочистил горло,— Самая великая это мука видеть ее слезы да седину, поверь мне.

— Я, что ли, ее огорчал? — неуверенно отозг вался Юра.— Вы ее и обидели, когда...

— Что ты, что я — один черт! — перебил Юрий Иванович.— Не найдешь ты себе за это прощения в старости. Сам себе простить не сможешь.

Он, разжав пальцы, выпустил окурок, скользнувший к земле красной, светящейся линией. Наступил на него, раздавил, крутнув подошву.

Вошел в сарай. Юра сидел на раскладушке, широко раздвинув колени, положив на них руки, отчего кисти их свисали как-то безвольно к обреченно.

— Выпьете? —кивнул на бутылку, и взгляд стал выжидательно-пренебрежительным.— Хочется, наверно?.. Давайте, я ваши крабы на закуску открою,— протянул ладонь, шевельнул пальцами.

— Крабы —табу. Это подарок товарищу Борзенкову,— Юрий Иванович сел на кровать, почти лег, выставив живот. — А ты выпьешь со мной?
— Нет, не буду. Не хочу.
— Ну и я не буду,— Юрий Иванович выпятил в раздумье нижнюю тубу, шевельнул пальцами по одеялу.
— Мы как на вокзале. Перед прощанием,— заерзал Юра.— Все сказали, а времени еще навалом... Ну что, дала вам что-нибудь эта поездка сюда?
— Мне? — Юрий Иванович перекатил голову по стене, посмотрел изучающе.— А что она могла мне дать? Все это, семнадцатилетие свое, я уже пережил когда-то... Так, картинки прошлого, как в музее,— он говорил нарочито скучным голосом, чуть ли не зевая, чтобы позлить Юру. —А тебе мое появление что-нибудь дало?
— Конечно,— Юра дернул вяло плечом, оглядел свои руки.— Я уже говорил вам, что никогда таким, как вы, не стану. Теперь знаю это твердо.
— Дай-то бог,— Юрий Иванович отвернулся, посмотрел в потолок.— Пока тебя не было, я думал о твоей судьбе. И решил: знаешь, кем тебе надо стать?
— Кем? — в голосе Юры скользнули тревога и даже испуг.
— Поступай-ка ты, братец, в институт кинематографии. На актерский. А потом, глядишь, и режиссером станешь. Конечно, конкурс бешеный, но, думаю, ты пройдешь. Способности у тебя есть...
— Какие там способности,— засмущался Юра.
— Знаю, что говорю,— оборвал Юрий Иванович.— Лицедей ты отменный... В конце концов, думая о твоем будущем, я забочусь и о себе.
И, не спеша, с паузами, словно размышляя вслух, принялся рассказывать о кино, о малокартинье, которое как раз в эти годы будет осуждено, о фильмах, которые потрясли или просто понравились, о режиссерах и актерах, о кинофестивалях и кинозвездах, о «новой волне» и «рассерженных молодых людях», о Феллини, Антониони, Куросаве, Бергмане, Михалкове...
Юра слушал тихо, не перебивая, не переспрашивая.
Юрий Иванович поднял голову.
Юра спал, сунув под затылок ладони. Лицо было ясное, спокойное, рот слегка приоткрыт, и в уголке его, совсем по-детски, поблескивала слюна; иногда он чмокал, дергал губами и тогда обиженно, беззащитно морщился.
Юрий Иванович встал, убавил фитиль, пока тот не превратился в тоненькую сияющую полоску; сразу подползли из углов тени, окружили прозрачным полумраком стол. Юра застонал, и повернулся на бок, промычал что-то и задышал ровно, глубоко, точно мужчина, уставший от нелегких забот и трудов.
Юрий Иванович лег на кровать, тоже подсунул руки под голову, как незадолго до этого Юра, и уставился в потолок. Стало грустно, но не тягостно-грустно, не пасмурно на душе, не тоскливо, а так, как бывает, когда, набегавшись по городу, вымотавшись в пустопорожней болтовне и сутолоке житейской суеты, окажешься вдруг где-нибудь на весенней поляне в березовой роще, среди белых, словно вертикальные столбы света, стволов, и оглянешься, и изумишься, и сядешь, задумавшись, в мягкую зеленую траву. Юрий Иванович увидел и эту поляну, этот березовый свет, потом он увидел свою комнату у Ольги Никитичны, потом — сильные, ленивые волны моря, медленно и широко несущие к нему от горизонта бело-курчавые гребни свои, и ему стало беспокойно, тревожно, он понял, что должен — будь что будет! — пойти сейчас к матери, упасть к ее ногам, выплакаться, вымолить прощение.
Юрий Иванович вскочил, глянул испуганно на Юру и, крадучись, выбежал из сарая в уже  разгоравшееся, сияющее, с веселым солнышком, ударившим в глаза, утро...

6.
«Директору Института физики полей АН СССР
тов. Берзину Э. В.
от заведующего СТО (сектор теоретических обоснований)
Бодрова Ю. И.
Заявление
Прошу откомандировать меня в распоряжение т. Борзенкова В . Н . для работы в его лаборатории. Исследования, проводимые там, являются важным этапом в разработке нашей, совместной с т. Борзенковым, темы, начатой еще во время учебы в институте. Сейчас намечается серия  экспериментов, которые должны подтвердить (или опровергнуть) наши теоретические построения и расчеты, поэтому я обязан быть в г. Староновске.
26 января 82 г. Ю. Бодров».

читать
Комментарии:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Рейтинг@Mail.ru