Рейтинг@Mail.ru
Траектория

1986 11 ноябрь

Траектория

Автор: Леонидов Александр

читать

1.
В кабинете так холодно, что не хочется снимать шубу. Сама виновата. Привыкла к последним теплым зимам, к дождику под Новый год и поленилась заклеить окно. А сибирский мороз и напомнил о себе — под сорок и с ветерком!
На улице темень, будто сейчас не девять утра, а глубокая ночь. Уличный фонарь качает из стороны в сторону, и причудливые узоры на стекле, словно в калейдоскопе, меняют свой рисунок.
Торопливо щелкаю выключателем. Желтая лампа над столом — как маленькое солнце, и мускулистый кузнец на металлическом ромбике сейфа, изготовленного новониколаевской артелью «Ударник»,— в одном фартуке. Он так увлечен своим делом, так азартно колотит здоровенным молотком по наковальне, что не замечает, какая холодина в кабинете. Вынимаю из сейфа тоненькую папочку и усаживаюсь за стол.
«Большинство преступлений совершается в теплое время года». Это из нашего профессионального фольклора.
Но и зимой, к сожалению, тоже бывают.
Погиб человек, упал в лестничный пролет строящегося здания.
Хохлов Алексей Иванович не был строителем. Он был старшим инженером-программистом вычислительного центра «Оргэнергостроя». Строительное управление № 15 возводило для работников института жилой дом, и Алексея Ивановича откомандировали на помощь строителям.
Должностные лица стройуправления допустили три нарушения: не обязали Хохлова пройти медицинский осмотр, инструктаж по технике безопасности и не обеспечили устройство ограждений лестничного пролета.
Вчера вечером Павел Петрович, прокурор района, передал мне эту папку, прикрепив к ней небольшой квадратик бумаги, на котором красными чернилами вывел: «Л. М. Приваловой. Возбудите уголовное дело и примите к своему производству ». Далее следовало шесть пунктов указаний. Первый из них — осмотр места происшествия. Указание самое обычное, если не принимать во внимание утреннюю сводку гидрометцентра и то, что я понятия не имею, где искать дом, обозначенный строительным номером «42». Само же управление находится на другом конце города. Две недели назад, когда было минус двадцать, это бы меня не смутило. А сегодня я просто не смогла заставить себя бежать к гаражу, возиться с промерзшими замками, обжигающими пальцы даже сквозь пуховые варежки, отгребать заметенные снегом ворота, садиться в выстуженную «Ниву» и трястись от холода, пока прогреется двигатель.
Секретарь прокуратуры Танечка Сероокая, оторвавшись от разбора почты, испуганно вскидывает ресницы:
— Лариса Михайловна! Вы слышали?! «Штормовое предупреждение»!! По радио передали!
О тридцати восьми ниже нуля и ветре десять — пятнадцать метров в секунду я слышала, но трагизм в голосе Танечки заставляет поежиться. Однако улыбаюсь.
— Переживем.
Она порывается возразить, но не успевает.
Я уже в кабинете шефа.
— Здравствуйте, Павел Петрович. Мне бы машину ненадолго.
Прокурор смотрит непонимающе. Объясняю, куда нужно съездить и почему не могу воспользоваться отцовской «Нивой». Павел Петрович отгибает манжет рубашки, смотрит на часы.
— Через пять минут еду в райком,— говорит он, но видит мое огорченное лицо и добавляет: — После этого машина в твоем распоряжении.
Награждаю шефа благодарной улыбкой.
— Тогда я с вами и — сразу в стройуправление.

2.
Приемную начальника строительного управления нахожу без особого труда, даже не глядя на таблички. Все двери белые, эта сверкает полировкой. Открываю ее и попадаю в джунгли. Стены увиты лианами, широкие темно-зеленые листья экзотических растений подчеркивают нежность и чистоту цвета распустившихся бутонов, в кадках застыли лохматые стволы пальм. Посреди всего этого великолепия за двухтумбовым столом восседает полная женщина с усиками на верхней губе, с высокой прической, напоминающей шахматную ладью. Пока я разглядываю приемную, секретарь разглядывает меня.
— По личным вопросам в среду с шестнадцати до восемнадцати,— сообщает она и, взяв леечку, какие продаются в отделах детской игрушки, принимается заботливо насыщать влагой многочисленные горшки и горшочки.
— Я не по личному.
— По какому же? — удивленно поднимает голову секретарь.
— По государственному,— отвечаю я, предъявляя удостоверение.
Ей очень не хочется беспокоить начальство, но длительное ожидание в мои планы не входит.
Независимо откинув голову, Семирамида строительного управления нажимает клавишу селектора.
— Извините, Борис Васильевич, но к вам из прокуратуры... следователь.
— Пусть проходит,— после некоторой паузы раздается из динамика сухой голос.
Снимаю шубу, иду в кабинет.
Начальник управления недоуменно приподнимает брови, но встает из-за стола и широкими шагами идет навстречу.
— Мизеров,— аккуратно пожимая мою руку, говорит он и представляет пожилого, бритого наголо мужчину со склеротическими жилками на полном лице.— Наш главный инженер, Федор Афанасьевич Омелин.
Узнав, чем вызван визит, Мизеров грустно качает головой.
— Да, все это очень неприятно... С того времени, как я принял управление, это первый несчастный случай с такими последствиями. Кто бы мог подумать? Хотя все мы, строители, под богом ходим.
— Такая опасная работа? — удивленно раскрываю глаза.
Мизеров покровительственно улыбается.
— Лариса Михайловна, вы не совсем правильно меня поняли. Случайностей много. Тот не туда ступил, этот каску поленился надеть, а руководители за все в ответе. Нет, мы их, разумеется, наказываем, но ведь нормального производственного риска не избежишь.
— Отсутствие ограждений вы считаете нормальным производственным риском?
— Разумеется, нет. Прораба Дербеко я не оправдываю. Тут его прямая вина, но и пострадавшему следовало быть поосторожней.
— Погибшему,— уточняю я, чем вызываю гримасу легкого раздражения на лице Мизерова.— К тому же Хохлова забыли проинструктировать по технике безопасности.
Борис Васильевич согласно кивает.
— Явное упущение. Ума не приложу, как Дербеко не проследил, чтобы Хохлов расписался в журнале?
— Вы убеждены, что упущение только в этом?
— Дербеко — опытный строитель. Не думаю, чтобы он мог допустить к работе без инструктажа.
— А без медицинской справки?
Лицо Мизерова становится тревожно-сосредоточенным, как у водителя, идущего на рискованный обгон. Он бросает короткий, но пристальный взгляд на главного инженера. Тот отводит глаза.
— Как ни прискорбно, Дербеко и тут не доглядел,— качает головой Мизеров с таким видом, словно отдает на заклание лучшего друга.
Спрашиваю главного инженера:
— Федор Афанасьевич, вы тоже так считаете?
— Лариса Михайловна,— вместо Омелина отвечает его начальник.— О чем сейчас говорить? Как бы мы ни считали, технический инспектор профсоюза пришел к выводу, что непосредственный виновник несчастного случая — Дербеко.
— Технический инспектор указывает и на отсутствие надлежащего контроля с вашей стороны,— напоминаю я.
— Что ж, мы не снимаем с себя моральной ответственности. Ни я, ни Федор Афанасьевич. Придется быть вдвое жестче и требовательней. Прораб уже наказан моей властью: объявлен строгий выговор, лишен всех видов поощрений. Но, разумеется, и мы с главным инженером не остались без взысканий. Теперь на каждом совещании будут нас поминать,— сокрушенно говорит Мизеров и косится на часы, давая понять, что я отнимаю время у очень занятого человека.
— Значит, чувствуете за собой лишь моральную ответственность?
Спрашиваю, а сама смотрю на Омелина. Тот продолжает разглядывать лежащий перед ним чистый лист бумаги.
Снова вместо главного инженера отвечает Мизеров:
— Мы сделали все, чтобы хоть как-то облегчить положение семьи Хохлова. Всеми правдами и неправдами выбили для его жены и детей трехкомнатную квартиру в доме улучшенной планировки. Сами понимаете, как это было сложно: он же не наш работник. Взяли на себя расходы по похоронам...
Вижу, что он опять косится на часы.
— Как найти дом, где погиб Хохлов?
— А-а-а? — вопросительно тянет Мизеров.
— Необходимо осмотреть место происшествия и допросить Дербеко.
— Понимаю,— встревоженно говорит он, потом называет адрес...
На крыльце спохватываюсь. Вот растяпа! Опять варежки забыла! Вбегаю в приемную и слышу конец фразы, доносящейся из селектора: «...быстренько найдите мне Дербеко!»
Так и есть! Мои пуховые варежки спокойно лежат на стуле и ждут хозяйку.

3.
Прокурорская «Волга» прижимается к сугробу, пропуская выезжающий из распахнутых ворот длинный панелевоз, и, плавно покачиваясь на ледяных выбоинах, катит к девятиэтажке.
— Подожди, пожалуйста, я быстро,— прошу водителя.
Территория стройки пустынна, и, несмотря на залежи бетонных плит, блоков, торчащие из снега доски и трубы, создается впечатление, что нога человека здесь не ступала. Холодный ветер кружит поземку, гремит плохо прибитым к стене вагончика листом железа с облупившимися буквами, призывающими соблюдать правила безопасности работ, подвывает в пустых глазницах неостекленных окон, врывается в подъезды. Чувство арктического одиночества исчезает, когда из-за угла появляется невысокий пожилой мужчина в огромных серых валенках, ватных штанах, телогрейке и желтой пластмассовой каске, косо сидящей поверх шапки с завязанными под подбородком ушами. Он, уставившись глазами в землю, тянет за собой доску. Притопывая, чтобы как-то погреть ноги, жду его приближения. Взгляд мужчины упирается в мои сапожки, и он озадаченно поднимает красное от ветра лицо.
Спрашиваю, где у них произошел несчастный случай. Мужчина внимательно оглядывает меня:
— Очередное расследование?.. Пойдемте, покажу.
Остановившись перед дверным проемом подъезда, поясняет:
— Здесь... С четвертого этажа.
Слежу за брезентовой рукавицей, как бы прочертившей в воздухе траекторию падения, смотрю на припорошенный снегом бетонный пол. Неожиданный порыв ветра взвивает снег, обнажая застывшую бурую лужицу.
— Сюда и упал,— тихо произносит мужчина. — «Скорая» примчалась, а он уже все...
В вагончике жарко от раскаленной добела спирали мощного калорифера. Распахиваю шубу и всем телом впитываю горячий сухой воздух.
— Проходите, не стесняйтесь! — весело встречает меня здоровенный кудрявый парень.— Компанию составите!
Сидящий рядом с ним за столом худощавый горбоносый мужчина толкает его в бок локтем:
— Кончай. Может, человек из треста.
— Я не из треста.
Парень с размаху хлопает горбоносого по спине.
— Вечно ты всех боишься!.. Садитесь, девушка.
Вздохнув, горбоносый вытягивает из-под стола откупоренную бутылку вина, наливает и придвигает стакан кудрявому. Парень подает его мне:
— Согрейтесь!
Кудрявый, видимо, относится к людям, которым мало самим выпить — обязательно надо напоить другого. Когда я отказываюсь, он взывает к приткнувшемуся в углу вагончика бородачу:
— Григорий, поддержи компанию!
Бородач отрывает задумчивый взгляд от пестрящих математическими формулами страниц увесистого фолианта, поправляет очки, мотает головой. Заметив меня, привстает.
— Здрасьте...
— Григорий, девушка не к тебе? — осведомляется кудрявый.
— Не-ет,— близоруко щурясь, отвечает тот.
— Вовка, кончай трепаться,— недовольно кривит губы горбоносый.— Дементьич придет, опять разноется.
— Ой, Жижин, какой ты нудный! — усмехается Вовка и, неторопливо осушив стакан, склоняется ко мне.— Так вы к кому, девушка?
— К прорабу.
Владимир на секунду задумывается, затем оживляется:
— Кафель нужен? Без прораба сделаем.
По тому как вздрагивает приложенный к губам Жижина стакан, понимаю, что он пихает ногой своего собутыльника.
Дверь вагончика распахивается. Входит высокий, с густыми черными бровями мужчина в крытом полушубке, унтах и рыжей собачьей шапке. Жижин делает судорожный глоток, поспешно отставляет стакан.
— Хватит рассиживаться,— бросает вошедший.— Идите работать.
— Какая работа в такую погоду?! — задиристо восклицает Владимир, запуская руку в кудри.— Дед Мороз пусть вкалывает!
— Бабарыкин, не нарывайся на неприятность,— осаживает высокий и глазами указывает на меня.— Опять к тебе?
— К вам, Антон Петрович! — язвительно ухмыляется кудрявый. Прораб выпроваживает всех троих, окидывает меня цепким взглядом.
— Что вы хотите?
Спокойно объясняю. Дербеко неожиданно взрывается:
— Сколько можно?! Наши осматривали, технический инспектор осматривал, теперь следователь!
— Смерть человека из-за чьей-то небрежности — не мелочь, придется потерпеть,— сухо замечаю я.— Мне нужны двое понятых, желательно не из тех, кто находился в тот день на объекте.
— Может, Жижина и Бабарыкина? — неохотно интересуется Дербеко.
— Они в нетрезвом состоянии...
— Да?! — очень натурально изображает удивление прораб.— Не заметил.
— И не обратили внимания, как Жижин допивал вино?
— Откуда я знаю, вино он пьет или чай...— Дербеко бросает быстрый взгляд на стоящую под скамейкой бутылку.— Совсем распустились! Придется отстранить от работы. И Зайцев пил? Ну, этот, с бородой?..
— Он книгу читал.
— Понаслали кандидатов в доктора! — хмыкает прораб.
— Плохо работают?
— Какие из них работники! — Он отмахивается.— Так, на подсобке держим. Одни неприятности от этих деятелей.
— Технический инспектор считает вас непосредственным виновником гибели Хохлова,— без перехода говорю я.
— Я его не толкал! — мгновенно отрезает Дербеко.— И инструктировать должен был не я, а мастер. Хохлов — не младенец, сам должен был понимать...
— Мастера у вас нет уже третий месяц, и его обязанности ложатся на вас, как на руководителя.
— Ведь знаете же, какая у нас обстановка... А план требуют. Вот и разрываюсь на части. Закрутился. Проинструктировал, а расписаться — забыл заставить. Зайцев расписался, а за Хохловым не проследил.
— А медосмотр?
— Откуда мне было знать, что он подслеповатый! Зайцев тоже в очках, и ничего, работает. Но руководство я поставил в известность, что люди из института без врачебных справок пришли. А они: потом, мол, осмотр пройдут! Всегда у нас «давай», а прораб крайний!
— «Руководство» — это кто?
Прораб открывает рот, но тут же и закрывает.
Повторяю вопрос.
— Не помню... Помню, докладывал, а кому?.. Хоть убейте.
— Не ставить ограждения — тоже указание свыше?
— Досок не было,— мрачнеет Дербеко.— Сроду никто не падал...
— Неправда, Антон Петрович, доски у вас под снегом...
Дербеко тяжело вздыхает, молчит. Напоминаю о понятых. Он встает и выходит из вагончика.
Вскоре вваливаются Жижин и Бабарыкин. Жижин, не глядя в мою сторону, рывками стягивает телогрейку, надевает пальто, прощается почти не разжимая губ и выскальзывает за дверь. Бабарыкин переодевается медленно, не спуская с меня любопытных глаз. Выходя, ехидно ухмыляется:
— Спасибо за тринадцатую...
— Пожалуйста,— говорю ему вслед.
Раскрасневшийся от быстрой ходьбы Дербеко приводит двух понятых. Сообщает, что это водители панелевозов, и просит долго их не задерживать. Мы выходим на улицу. После жаркого вагончика кажется, что потеплело, но с первым же порывом ветра это ощущение улетучивается.
В подъезде достаю из сумочки блокнот и пробую расписать ручку. Бесполезно. Придется пользоваться дефицитным косметическим карандашом... Шаг за шагом осматриваю этажи.
На лестничной площадке четвертого слышу доносящийся из квартиры стук молотка, поворачиваюсь к прорабу.
— Это наш плотник, Дементьич... Данилов,— поясняет он.
На голос прораба в дверном проеме появляется тот самый мужчина в желтой каске. Следом за ним — Зайцев. Оба с любопытством смотрят на нашу процессию.
Внимательно оглядываю бетонный пол и замечаю закатившуюся в щель между плитами пуговицу. Черную пуговицу от верхней одежды, обычную, если не считать, что она лежит там, откуда упал Хохлов, и не видеть обрывки ниток. Оборачиваюсь, чтобы заострить внимание понятых на находке, и встречаюсь с глазами Дербеко. Он хочет отвести взгляд, но против воли продолжает смотреть на меня. Я же смотрю на его правую руку. Она потихоньку пробегает по пуговицам полушубка и успокаивается: все пуговицы
на месте. Длится это каких-то две-три секунды.
— Зря вы... Никто в его смерти не виноват,— вздыхает Дербеко.
— Вы по-прежнему так считаете? — удивляюсь я.
Дербеко неопределенно пожимает плечами.
— Неужели никаких сомнений?
— Какие сомнения? — резко возражает он.— Обыкновенный несчастный случай.
В глазах Дементьича — все то же любопытство. Зайцев, почесывая бороду, отрешенно смотрит вниз. Понятые недоуменно переглядываются.
Вырываю листок из блокнота и заворачиваю пуговицу. В упор гляжу на Дербеко.
— Несчастный случай, происшедший по вашей вине.
Когда заканчиваю осмотр, с улицы доносится требовательный автомобильный сигнал. Узнаю «голос» прокурорской «Волги». С ужасом смотрю на часики. Все! Больше шеф машину не даст. Прошу понятых дожидаться в вагончике и быстро сбегаю по лестнице.
— Не слишком ли долго?
Шофер встречает меня улыбкой.
Сажусь в машину, но только для того, чтобы отогреть ноги.
— Интересная? — кивнув на книгу, спрашиваю я. У Виктора всегда какая-нибудь книга.
— Читать можно... О милицейской работе — «Гамак из паутины», детективная хроника... Едем, а то шеф уже, наверное, заждался.
— Мне еще протокол написать да двух человек допросить,— говорю я.— Придется добираться на автобусе.
— Понимаю,— улыбается Виктор.— Если шефу машина не нужна, я через часок заскочу.
Обрадованно выскакиваю из «Волги».

4.
Вагончик встречает меня напряженной тишиной. Дербеко уткнулся в бумаги, но по тому, как он быстро оборачивается при моем появлении, становится ясно, что его мысли заняты отнюдь не изучением документов. Зайцев продолжает штудировать свой фолиант. Дементьич сидит с закрытыми глазами, протянув ноги в больших валенках к калориферу. Нетерпеливо курят понятые. Извиняюсь перед ними и, изредка заглядывая в блокнот, строчу протокол осмотра места происшествия.
Минут через двадцать понятые, ознакомившись с протоколом и подписав его, уходят. Вынимаю из сумочки сложенный вчетверо бланк протокола допроса свидетеля, разглаживаю, проставляю дату и поднимаю глаза на Данилова.
— Тимофей Дементьевич, мне известно, что вы были очевидцем. Расскажите, как все произошло. Данилов приподнимает веки, косится на прораба.
Громко прошу:
— Антон Петрович, мне бы хотелось поговорить со свидетелями...
Дербеко порывисто встает и, на ходу застегивая полушубок, покидает вагончик. Данилов провожает его взглядом, подсаживается ко мне. Помолчав, задумчиво произносит;
— Жаль Алексея Ивановича... Принципиальный товарищ был...
— Как вы оказались на месте происшествия?
— Обыкновенно... Проходил мимо подъезда, услышал громкий голос. Я вообще-то не из любопытных, но тут притормозил: сердито кричал человек. Зашел, прислушался, а это Алексей Иванович на кого-то шумел. Дескать, не прекратите это безобразие — начальству доложу.
— На кого кричал Хохлов?
— Так и не понял... Снизу же ничего не видно.
— Кроме Хохлова вы никого не слышали?
— Слышать-то слышал,— виновато втягивает голову Дементьич.— Но кто — не разобрал. Да и сказал-то он всего-ничего: «Пошел ты!..» Вздыхаю. Слишком короткая фраза. Шапка с опущенными ушами, расстояние в четыре этажа... Трудно, конечно, услышать, кто говорил, но я все-таки пытаюсь выяснить, не показался ли голос знакомым.
Данилов сосредоточенно сдвигает брови, словно перебирает в памяти голоса всех известных ему людей.
— Не показался,— огорченно роняет он.— Уж извините...
— Что было дальше?
— Крик... Длинный такой,— Дементьич отводит глаза.— Жутко вспомнить. Он ведь прямо к моим ногам упал... Я подскочил, а он уже мертвый. Народ сбежался, давай зачем-то «Скорую» вызывать...
— Кто прибежал? — уточняю я.
— Первым — Григорий,— кивает на Зайцева Данилов.— Потом прораб, за ним Жижин и Бабарыкин, кто-то еще... Дербеко очевидцев сразу искать стал, выяснять, что да как. На меня накинулся, будто я что-то знал.
— А остальные как реагировали?
— Стояли и молчали. Что тут скажешь?
— Вы в тот день встречались с Хохловым?
— Встречался. На третьем этаже кто-то дверку стенного шкафа оторвал, надо было подделать. Алексей Иванович как раз в соседней квартире мусор после плиточников убирал. Это примерно в одиннадцать было, часа за полтора как разбился...
Вспоминаю бумагу технического инспектора. Откуда в заключении появились сведения, что Хохлов упал именно с четвертого этажа?
— Мог Хохлов за полтора часа управиться на третьем и перейти на четвертый? — спрашиваю я.
— Вряд ли... Работы там было выше головы.
— Тогда почему вы решили, что он упал с четвертого?
— Я решил?! — недоуменно смотрит Данилов.— Ничего я не решал.
— Так вы не видели, откуда он упал? — удивляюсь я.
— Не видел.
Час от часу не легче! Кто же видел? Или хотя бы мог видеть? Спрашиваю об этом у Данилова. Он задумывается, неуверенно отвечает:
— Бабарыкин работал на четвертом, но в другом подъезде. Жижин в том же, но на пятом. Больше поблизости никого не было.
Проверяю мелькнувшую догадку, точнее, ее тень:
— Подъезды сообщаются?
— Нет, но можно пройти через лоджию.
— Откуда появился Дербеко?
— Не помню... Кажется, со стороны вагончика... Нет, не помню и врать не буду. Со спины он подошел.
— Когда вы стояли рядом с погибшим, никто сверху не спускался?
— Хорошо помню — никто,— категорично заявляет Дементьич.
— А как же Жижин оказался внизу?
— Может, раньше спустился,— неуверенно тянет Данилов.— Он тоже со спины подошел.
— Посторонних в тот день на стройке не было?
Данилов не успевает ответить.
— Был посторонний! — вмешивается Зайцев.— Я часто с Бабарыкиным работаю, а он вечно посылает за чем-нибудь: то отвес забудет, то шпагат... В тот раз направил за карандашом.
Когда я выходил из подъезда, в соседний, где Алексей Иванович был, зашел незнакомый мужчина.
— Приметы? — быстро спрашиваю я.— Как он выглядел?
— Одет по-зимнему. Пальто со светлым каракулем, серое. На голове пирожок.
Я так старательно пытаюсь представить себе гражданина в сером пальто, что у меня невольно вырывается:
— Пирожок?
— Папаха такая,— стеснительно улыбается Зайцев.— Их мало кто сейчас носит.
Усмехаюсь про себя. Если все понимать буквально, невольно окажешься в дурацком положении.
Спрашиваю Зайцева:
— После случившегося незнакомец не попадался вам на глаза?
— Не видел.
— Опознать сможете?
— Думаю, смогу,— чуть помедлив, отвечает он.
Следующий вопрос задаю уже с некоторым колебанием. Такое впечатление, что чем больше спрашиваешь, тем больше все запутывается.
— У вас не возникала мысль, что Хохлов упал не сам?
Мои собеседники переглядываются. Потом устремляют взгляды на меня. В глазах — боязнь признаться самим себе, что подобное могло произойти.
Прерываю тягостное молчание.
— Враги у Хохлова были?
— Какие в наше время враги? — приподнимает плечо Зайцев.— Ритм жизни не тот.
Понимая, что взяла слишком круто, уточняю:
— Назовем по-другому: недоброжелатели?
— Такие, конечно, были,— соглашается Зайцев.— Сейчас много людей, подобных «вещи в себе». Обо всем знают и молчат, связываться нет желания, да и времени. А Хохлов — будто из двадцатых годов. До всего ему дело, обязательно во все ввязывался.
— Это точно,— поддакивает Дементьич.— Остроконечный был человек. Хохлова-то к Жижину подсобником приставили, так у них одна ругань пошла. Жижин ведь до выпивки охочий. Алексей Иванович возьми да прорабу и выскажи это. А тот как смотрел сквозь пальцы, так и продолжает. Хохлов пригрозил, что на обоих докладную напишет. Тут еще больше кутерьма разгорелась. Жижин в отместку совсем его заездил.
Вспоминаю предложение Бабарыкина «сделать» кафель и интересуюсь:
— Тимофей Дементьевич, кафель никто из рабочих не продает?
— Да как вам сказать...— мнется он.— Я лично не видел, но рядок-другой в квартирах недокладывают. Правда, плиточники ссылаются на бой, на брак...
— Дербеко об этом знает?
— Кому же знать, как не ему? Ругался, бывало, да толку... Но сильно шум не поднимал: зачем, чтобы в управлении знали? Он у нас со всеми ладить любит. Только с Хохловым никак мир не брал. Кому понравится, когда правдой в морду тычут?— усмехается Данилов, потом серьезнеет.— Товарищ следователь, вы правильно поймите: не хочу я сказать, что Дербеко или Жижин столкнули Алексея Ивановича. Не было у них такой уж сильной злобы. Ругаться — одно, а человека жизни лишить...
Неизвестно кого спрашиваю:
— Значит, несчастный случай?..
— Это самое вероятное,— подтверждает Зайцев. — У Хохлова была сильная близорукость, вгорячах мог и оступиться... Когда мы на стройку пришли, Дербеко сказал, что надо пройти медосмотр, а сам так и не отпустил в поликлинику. Работы было много. Как только Хохлов упал, сразу к врачам погнали и за технику безопасности заставили расписаться.
— Разве Дербеко не проводил с вами инструктаж?
— Инструктаж? — искренне удивляется Зайцев.— Сказал, чтобы не совались куда попало, мол, не младенцы, сами должны понимать. Только и всего...
С улицы слышится протяжный гудок автомобиля. Хотя это и не голос нашей «Волги», выглядываю в окно. Неподалеку стоит «уазик» с брезентовым верхом и нелепой надписью «Стройлаборатория».
— Начальника управления, Мизерова, машина,— подсказывает Данилов.
Из подъезда дома выходит Дербеко и спешит к «уазику».

5. 
В моей комнате так тихо, что слышно, как отсчитывает время стоящий на кухне будильник. А время зимой тягучее, словно начинающий густеть мед. Особенно ощущаю это сейчас. Родители уехали по туристической путевке. Маршрут у них хороший, теплый: Баку — Тбилиси — Ереван. Мой любимый повез своих акселератов на зимние каникулы в Москву. И я осталась одна-одинешенька. Господи! Кто бы чайник на плиту поставил?! Нет, конечно, маме с папой надо отдохнуть, они так устают. Папа — за штурвалом аэробуса. Мама — от постоянного ожидания папы и от хлопот о своей, как она говорит, непутевой дочери, то есть обо мне. Понимаю, что и Толику не помешает поездка в Москву, хотя бы в качестве классного руководителя. Но все равно ужасно обидно, что осталась одна. И Маринка не звонит целых три дня, и Люська меня забыла, закрутилась со своим семейством. Читать я уже пробовала, телевизор включала, радио слушала. Что бы еще такого поделать? Скорее бы утро, да на работу. Несмотря на то, что еще нет и девяти, решаю лечь спать. Три бодрых звонка останавливают меня.
— Привет, старуха! — с порога кричит Маринка.— Замерзла! Чаю хочу!
Сколько я ругала подругу за эту дурацкую привычку — нажимать на звонок не меньше трех раз. Маринка неисправима. Она из тех людей, которые думают, будто во всех квартирах непременно включены стиральные машины, пылесос, телевизор, а хозяйка, напялив стереонаушники, сбивает миксером сметанный крем.
Но сейчас поднятый Маринкой трезвон прозвучал для меня нежнее пастушьей свирели. Чмокаю подругу в щеку, жду, пока она скинет расшитые бисером миниатюрные унты, шубу, ондатровую шапку, и волоку на кухню. Ставлю чайник. Маринка придвигает табуретку к батарее и, шмыгая покрасневшим носом, умудряется усесться так, что и руки, и ступни ног оказываются рядом, у самой горячей точки радиатора. Снимать толстый свитер категорически отказывается. Отогревшись, она начинает тараторить без умолку.
Прикрываю глаза. Хорошо, когда тепло, уютно и рядом близкий человек. Внезапно Маринка делает долгую паузу, заставляя меня насторожиться и открыть глаза.
— Толик звонил? — спрашивает она.
Пожимаю плечами.
— Может, и звонил. Меня ни дома, ни на работе не застать...
— Удивляюсь твоему долготерпению! — возмущенно говорит подруга.
В августе я совершила большую глупость. Но не говорить же об этом Маринке. Толик завел разговор о женитьбе, а я из-за своей дурацкой, никому не нужной гордости свела все к шутке. Жди теперь, когда мой любимый еще раз переборет свою природную робость. А ведь уже двадцать семь...
Маринка смотрит с жалостью. Она почему-то считает, что уж ей-то не грозит остаться «синим чулком», а вот обо мне просто необходимо побеспокоиться.
— Хочешь, я Толику все выскажу?! — азартно предлагает она.— В конце концов это безобразие! Шесть лет водить девушку за нос! Нет, я этого так не оставлю! Сколько можно?! Вернется — все выскажу!
Маринка — настоящий борец за права женщин. Но перспектива выйти замуж под давлением общественности мне вовсе не улыбается.  Отрицательно качаю головой. Это еще больше раззадоривает подругу.
— Даже не уговаривай! Специально поеду на вокзал!
Понимая, что компромиссы Маринку не устроят, говорю:
— Я сама... сделаю еще одно предложение.
— Правильно! — обрадованно восклицает она — Налей-ка чаю.
Упрашиваю Маринку остаться ночевать, и к двум часам ночи мы успеваем обсудить почти половину волнующих нас проблем.

6.
Женщина с шахматной ладьей на голове на этот раз встречает меня приветливее и сообщает, что начальник стройуправления должен вот-вот появиться. В приемную заглядывает искусственная
блондинка в пушистой розовой кофте из японского мохера,— этакая синтетическая кошечка.
— Борис Васильевич у себя? Мне ходатайство подписать надо... Путевки в Горную Шорию обком профсоюза выделил...
— Оставьте, я передам,— величаво качнув высокой прической, роняет Семирамида.
Когда дверь за пушистой блондинкой закрывается, спрашиваю:
— Председатель профкома?
— Не поймешь кто,— небрежно отзывается секретарь.— И инженер по технике безопасности, и ВОИРом командует, и профкомом.
Извинившись, выскакиваю из приемной. Розовая кофточка виднеется в конце коридора. Догоняю ее.
— Мне сказали, что вы инженер по технике безопасности . А я — следователь прокуратуры. Расследую несчастный случай с Хохловым.
— Очень приятно,— неуверенно произносит блондинка и, открыв дверь, приглашает.— Проходите, пожалуйста.
К моему удивлению, она оказывается хозяйкой хотя и небольшого, но отдельного кабинетика.
— Что вам известно о несчастном случае? — спрашиваю я.
— Да собственно... Что и всем...
— И только?
— Ой, я так занята, столько работы... Но я выезжала на место с техническим инспектором.
— А до несчастного случая бывали на том объекте?
Блондинка неопределенно поводит плечами.
— Конечно... Перед ноябрьскими праздниками мы с главным инженером вручали там грамоты и ценные подарки.
— Техникой безопасности случайно не интересовались?
— Прораб показывал план мероприятий,— слегка розовеет она.— Я и сама видела. Рабочие в касках, плакаты висят...
— Лестничные пролеты были ограждены?
— В дом я не заходила. Спешили на другой участок, там люди собрались, ждали...
— Как получилось, что близорукого человека допустили к работе без медицинского осмотра? — сухо спрашиваю я.
— Ой, я и не знаю... Он же не наш кадровый работник. Не понимаю, о чем думали в институте, направляя его на стройку?
— Хотели помочь вашему управлению, — говорю я, с грустью отмечая, что пушистая блондинка слишком загружена другими делами, чтобы заниматься своими непосредственными. Похоже, в строительстве она смыслит еще меньше, чем я.
Идя по коридору, прикидываю, каким должно быть представление следователя Приваловой об отношении работников СУ-15 к своим служебным обязанностям. Я не желаю зла ни пушистой блондинке, ни кому-либо другому, но поставить в известность начальника строительного треста — это уже моя прямая обязанность. Поставить в известность и потребовать устранения условий, способствующих совершению преступлений... Чтобы больше не гибли люди.
Едва появляюсь на пороге кабинета Мизерова, его брови удивленно ползут вверх. Растянув губы в приветливой улыбке, он спешит навстречу, любезно осведомляется:
— Как продвигается расследование?.. Надеюсь, у вас не возникло негативного впечатления о нашем управлении... Рабочие не всегда бывают довольны принципиальным руководством...
— Что вы имеете в виду?
Мизеров уже в своем кресле. Он обиженно разводит руками.
— Зачем же так, Лариса Михайловна? Несчастный случай, разумеется, серьезное происшествие, но он не должен затмевать успехи всего нашего коллектива.
— Речь не о коллективе, а о тех, кто своей преступной небрежностью, своим отношением к должностным обязанностям ставит в опасность человеческие жизни.
— Придется решать вопрос с Дербеко,— серьезнеет Мизеров.
— Почему же только с ним? Дербеко утверждает, что допустил Хохлова к работе без медосмотра по вашему указанию.
Мизеров приподнимается в кресле.
— Он сказал, что именно я дал это указание?
— Нет, он так не сказал.
— Вот видите! — укоряет Мизеров.— Я такого указания не давал.
— Тогда кто же?
Борис Васильевич вздыхает, уныло смотрит на потолок, всем своим видом показывая, как трудно ему назвать фамилию.
— Омелин,— наконец говорит он.
— Почему же вы вчера умолчали об этом?
— Пожалел старика,— покаянно отвечает Мизеров.— Ему же на пенсию вот-вот... Не хотелось говорить, что он при мне велел прорабу допустить к работе Хохлова.
— Даже так? — удивленно распахиваю глаза.— Почему же не отменили распоряжение главного инженера?
Начальник управления становится похож на провинившегося школьника. Опустив глаза, роняет:
— Проявил слабость...
— И только?
— А что?! — Вскидывает голову Мизеров.— Ничего уголовно наказуемого я не совершил! Руководящие работники несут ответственность лишь в случаях, когда они дали прямое указание произвести работы с нарушением техники безопасности. Не так?
«Меня голыми руками не возьмешь!» — читаю на лице Мизерова. Искренне сочувствую ему, он слишком мало знаком с работой следователя. Мы привыкли оперировать фактами, а они-то как раз и свидетельствуют, что в стройуправлении, которым руководит Борис Васильевич, отнюдь не все так благополучно, как ему хотелось бы представить. Будничным тоном интересуюсь:
— Вам известно, что на участке Дербеко рабочие употребляют спиртное и предлагают посторонним кафельную плитку?
Брови Мизерова взлетают вверх, потом сдвигаются к переносице.
— Дербеко доложил. Материалы уже переданы в комиссию по борьбе с пьянством. А насчет кафеля, мне кажется, вы сгущаете краски. Перерасход, конечно, бывает, хороших специалистов мало, да и качество плитки оставляет желать лучшего. Но чтоб на сторону продавали...
Следующий вопрос заставляет Бориса Васильевича посмотреть на меня, как на назойливую муху.
— Зачем вчера посылал машину за Дербеко? — он на минуту задумывается и отвечает: — Производственные вопросы решали... План... Вот он про пьянку и доложил.
— А что не первый случай на участке — вам не известно?
Мизеров бросает испытующий взгляд, неуверенно тянет:
— Н-нет...
— И Хохлов не обращался?
— Кажется, было какое-то заявление. Я дал команду рассмотреть, а кому — не помню...
— Думаю, это будет нетрудно установить по книге регистрации входящей корреспонденции,— говорю я.
Из кабинета выходим вместе. Мизеров сообщает секретарю, что едет на совещание в трест, а я принимаюсь листать книгу регистрации. После не долгих поисков обнаруживаю запись, из которой явствует, что заявление Хохлова поступило в управление за три дня до его гибели и было передано начальнику. Других отметок я не нахожу и обращаюсь к невозмутимо поливающей цветы Семирамиде.
— Значит, у Бориса Васильевича,— отвечает она.
Из приемной спешу к главному инженеру.
В распахнутую форточку, клубясь, врывается морозный воздух, но в кабинете так накурено, что нужного эффекта просто нет. Вместо свежести — промозглый холод. Омелин предлагает стул. Проводит ладонью по бритой голове. Его маленькие тусклые глазки, скользнув по моему лицу, опускаются и начинают изучать листок перекидного календаря.
Несколько минут сидим молча. Поняв, что так можно просидеть весь день, спрашиваю:
— Федор Афанасьевич, вы мне ничего не хотите сообщить? О несчастном случае с Хохловым.
— Понимаю,— тихо отвечает Омелин.— С медосмотром моя вина.
Пытаюсь перехватить его взгляд, но это не удается. Прошу:
— Расскажите, как все произошло.
— Так как-то... Не придал значения. Мы с Борисом Васильевичем сидели, пришел Дербеко, стал возмущаться, что из института прислали людей, не прошедших медосмотр. Я ему сказал: пусть работают, потом пройдут... Вот и все...
— Вы понимаете, что должны нести уголовную ответственность?
Омелин проводит ладонью по голове, негромко произносит:
— Я готов ответить.

7.
Очень люблю ездить в троллейбусе, но только летом. Зимой же такое ощущение, будто ноги примерзают к покрытому изморозью полу. Народу в салоне не много, но все такие толстые, так старательно закутались в шубы и пальто, что совершенно негде повернуться, тем более все стоят, ни у кого нет желания садиться на прокаленные холодом сиденья.
— Товарищи пассажиры! — раздается бодрый голос водителя, спрятавшегося в тепле кабины.— Наберемся терпения! Лето не за горами!.. Следующая остановочка — «Магазин «Весна»! Здесь же расположены кассы предварительной продажи билетов на самолеты и поезда. Неподалеку цирк, в котором сейчас идет хорошая программа с участием лауреатов всесоюзных и международных конкурсов.
Притулившийся у пушистого от толстого слоя инея окна мужчина в лохматой шапке и демисезонном пальто зло хмыкает:
— Распелся соловей.
Другие пассажиры весело переглядываются.
— Следующая остановочка— «Кафе «Мечта»! Желающие пообедать быстренько готовимся к выходу.
Напоминание об обеде отзывается в моей душе легкой грустью. Утром мы с Маринкой съели до целому яйцу. Однако выстаивать длиннющую очередь нет ни времени, ни желания. Выскакиваю из троллейбуса, перехожу на другую сторону и по узенькой тропинке, вьющейся среди сугробов, бегу к новой девятиэтажке, в которой получила квартиру вдова Хохлова.
Двери лифта почти бесшумно смыкаются за моей спиной. Вот и квартира Хохловых. Стою на лестничной площадке, набираюсь решимости. Чувство какой-то непонятной вины охватывает меня каждый раз перед допросом близких родственников, кто безвременно оставил этот мир. Чаще всего они не испытывают особой приязни к следователю, вынужденному бередить их раны.
Человек так устроен, что надеется — на его-то долю не выпадет «счастье» столкнуться с судом, милицией, прокуратурой. Когда видишь сгрудившихся на перекрестке людей, «Скорую помощь», кровь на асфальте, в голову не приходит, что это может произойти с тобой, с твоими родными; а если и приходит — стараешься прогнать подобную мысль подальше. В конце-концов не для того мы рождаемся, чтобы нелепо гибнуть под колесами, под внезапно обрушившимся потолком, от ножа пьяного хулигана, от падения в неогражденный пролет строящегося здания.
Свое горе и отчаяние родственники погибших выплескивают прежде всего на следователя. Они требуют немедленного наказания виновных, и не дай бог, если преступник еще не установлен. Тогда следователю приходится совсем худо.
Нажимаю кнопку звонка, и мои опасения исчезают, едва встречаюсь глазами с печальным, но совсем неагрессивным взглядом Веры Николаевны Хохловой. Представляюсь.
— Простите, у нас такой беспорядок,— смущенно говорит она.
Оглядываю прихожую, заставленную большими картонными коробками из-под папирос, и кладу на одну из них шубу.
— Если не возражаете, пройдемте на кухню,— предлагает хозяйка.— Там посвободнее.
В комнатах узлов и коробок ничуть не меньше, чем в прихожей. Мебель пока стоит явно не на своих местах, но кухня уже обжита. На окнах отглаженные занавески в такую же клетку, как и клеенка, покрывающая стол; отделанные пластиком шкафы и тумбы тщательно протерты; на полке ровными рядами стоят бочоночки с надписями «мука», «соль», «сахар»... Сверкают эмалью электроплита и раковина. Мирную чистоту кухни нарушает портрет в рамке, перевязанной по углу креповой лентой.
Вера Николаевна перехватывает мой взгляд, долго смотрит на портрет, тихо роняет:
— Алексей... Готовили на Доску почета... А вышло...
На фотографии — широкоскулый мужчина, с упрямым подбородком и пристальным — за толстыми стеклами старомодных очков — взглядом.
— Как-то мы с Толиком ходили подбирать для него оправу, и на что уж он человек без претензий, но все равно отказался брать себе такие очки. Сказал: ученики смеяться будут.
Алексей Иванович Хохлов сфотографировался в таких очках для Доски почета. Значит, его вовсе не смущали условности. «Остроконечный был человек»,— приходит на память фраза, брошенная плотником Даниловым.
До чего просты людские символы! Достаточно черной ленты, и ты понимаешь, что с фотографии на тебя смотрит тот, кто никогда больше не перешагнет ни одного порога.
Вижу навернувшиеся на глаза Веры Николаевны слезы. Вместо готовой сорваться с языка фразы: «Понимаю, как вам трудно говорить, но...» — произношу:
— Вам очень идет этот свитер.
Сказав так, я не солгала. Темно-серый, цвета глаз Веры Николаевны, свитер из козьего пуха скрадывает, чуточку излишнюю полноту и гармонирует с черными блестящими волосами.
Вера Николаевна непонимающе оглядывает себя, словно только сейчас сообразила, во что она одета. Слабо улыбается.
— Алексей привез... Он любил делать мне приятное...
— Где же он взял такую прелесть?
— В деревне купил, в Шадринке... Это на Алтае... Алексей любил в отпуске забираться в какую-нибудь глушь. Другие — по путевкам, на южный берег, а он соберет рюкзак — и до какой-нибудь станции, а дальше — пешком. Маршрут еще зимой разрабатывал, вместе с ребятишками... Прошлым летом побывал на Алтае, вот и свитер оттуда... А до этого почти всю Хакасию обошел. Один ходил. Говорил: чтобы лучше мир узнать, нукшо ближе к природе. Не очень ладил с людьми. Не любил наносное, фальшивое. Ценил порядок. Если чем занимался, то на совесть. И от других требовал того же, даже от начальства. А это, сами понимаете, мало кому нравится.
— Он с кем-нибудь ссорился из-за этого?
— Точно не могу сказать,— раздумчиво отвечает Вера Николаевна.— Мы вместе никогда не работали, а рассказывать Алексей не любил. Правда, на поминках,— она спотыкается на этом слове, секунду медлит и продолжает,— я слышала, как кто-то говорил, что теперь вроде и некому будет встряхнуть институтское начальство. Алексей ведь дольше всех на ВЦ проработал, а так и остался старшим инженером. Другие значительно позже пришли, но не конфликтовали и тихо-мирно дослужились. Щедловский, например, уже три года, как начальник ВЦ, кандидатскую защитил, а ведь пришел на пять лет позднее. И квартиру еще в прошлом году получил, а Алексей из-за нее на стройку пошел...
Вера Николаевна прикрывает глаза и замолкает, пальцы ее вздрагивают.
— Как у него там сложилось, на стройке?
— Не нравилось ему, жаловался, что некоторые, вместо того чтобы делом заниматься, вино пьют...
Интересуюсь тем, ради чего и пришла к вдове. Нет, конечно, выяснить, каким человеком был погибший, очень важно, но больше всего меня заботит, чья пуговица найдена мной на лестничной площадке.
— Рабочая одежда Алексея? — чуть растерянно переспрашивает Вера Николаевна.— У меня ее нет. Вчера вечером приходил мужчина со стройки и забрал. Сказал, будто телогрейка и ватные брюки числятся на нем. Нужно, дескать, сдать.
— Вы отдали?! — невольно вырывается у меня, хотя прекрасно понимаю, что осталась в дураках.
Тихое «да» Хохловой бесконечным эхом звучит в моем мозгу. Неужели все-таки Хохлов не сам упал в пролет?! То, что найденная пуговица кого-то встревожила,— бесспорно. Кого?! Не считая понятых, о ней знают Дербеко, Данилов, Зайцев. Впрочем, если взять во внимание болтливость современных мужчин, то о моей находке может быть известно уже половине Новосибирска... Стоп! Куда меня понесло? А вдруг спецодежда и впрямь числится на каком-нибудь материально ответственном лице?
— Как он выглядел? — спрашиваю.
— Худощавый, среднего роста, лет сорока, одет обыкновенно: старенькое пальто, кроличья шапка, валенки.
— Узнать его сможете?
— Даже не скажу... Видела совсем немного. Он не стал проходить, дождался, пока я вещи принесу, и сразу ушел.
Как можно осторожней интересуюсь:
— Алексей Иванович никого не опасался?
Но Хохлова тут же настораживается. И если до этой минуты она отвечала на мои вопросы почти автоматически, то теперь испытующе смотрит прямо в глаза.
— Его убили?
— Не знаю.

8.
Как сладок субботний сон! Разумеется, если его не прерывают назойливыми звонками в дверь. Набрасываю халат и, как сомнамбула, бреду открывать. Увидев на пороге Люськиного мужа, выдыхаю:
— Василий? Который час?
Василий заливисто хохочет, отчего помпончик на его спортивной шапочке весело подпрыгивает. Потом громогласно сообщает, что мы едем к ним на дачу, электричка через полчаса, Люська с Маринкой ждут у пригородных касс. Только сейчас замечаю кажущиеся совсем маленькими в его огромной лапище лыжи. .
— Вы что, сдурели?! На улице сорок, а вы кататься надумали!
— Какие сорок?! — хохочет Нефедьев.— Всего пятнадцать. Собирайся, а то опоздаем!,
К платяному шкафу приближаюсь, как к эшафоту. Одна мысль о том, какую груду одежды предстоит напялить, приводит в уныние.
На улице, как я и предполагала, темнотища. Таких чудаков, как мы с Василием, немного, но попадаются.
Рассвело. Голубое небо и голубой снег. Много неба и снега!..
И забор, и калитку дачного домика Нефедьевых занесло, не видно из-под сугробов. Василий пробирается к крыльцу, вытягивает за черенок предусмотрительно оставленную еще с осени лопату, с криком «эхма!» вонзает ее в плотный наст. Во все стороны летят комья снега, снежная пыль. Ярко светит солнце, но теплее от этого не становится. Мы с Маринкой притопываем на месте, стараясь сохранить бодрый вид. Люська бросает на нас сочувственный взгляд и подгоняет супруга.
Когда раскопки благополучно завершаются и мы попадаем внутрь, Маринка разочарованно тянет:
— Здесь еще холоднее, чем на улице, там хоть солнышко.
— Девочки! Пока он тут печку топит, пошли кататься! — с энтузиазмом предлагает Люська.
Секунду раздумываю, где лучше мерзнуть — в домике или на природе, и выбираю небо и снег. Маринка вздыхает и тоже берется за лыжи.
...Люська торит лыжню. Мы плетемся следом. Сделав кружок вокруг рощицы, прибавляем темп, чтобы поскорее попасть туда, где по нашим расчетам уже должно быть тепло.
Люське с мужем повезло. Хозяйственный он. В этом еще раз убеждаемся, войдя в домик. Чугунная печь пышет жаром; на столе дымится картошка, поблескивают маленькие упругие огурчики, стыдливо краснеют, пряча лопнувшую кожицу, маринованные помидоры, матово лоснятся тонко нарезанные ломтики сала, покрытые бисеринками испарины, почти прозрачные полоски сыра соседствуют с селедкой, изо рта которой торчат перышки зеленого лука.
Шекснинска стерлядь золотая,
Каймак и борщ уже стоят!
С пасофом продекламировав эти строчки, Василий широким жестом приглашает к столу.
Пообедав, мы с Маринкой забираемся с ногами на диван, обитый морщинистым от старости дерматином, и в полудреме слушаем, как Василий монотонно читает стихи, теперь уже собственного сочинения, под аккомпанемент перемываемой Люськой посуды.

9.
Вагон электрички полон. Полусвободны только две скамьи: одна — на которой сидит здоровенный парень с магнитофоном, включенным на полную громкость; другая — на которой лежат его ноги в унтах. Василий решительно направляется к меломану, окликает. Но тот не слышит. «По ниточке, по ниточке ходить я не желаю...» — рвется из динамика протестующий голос певицы.
— Молодой человек, сделай потише и убери ноги,— перекрывая несущуюся музыку, басит Василий.
Парень неторопливо поворачивает голову, и я узнаю кудрявого Бабарыкина. Он меряет Нефедьева взглядом, лениво произносит:
— Слушай, мужик, тебе места мало? Не мешай культурно отдыхать.
Останавливаюсь перед его унтами и мягко улыбаюсь.
— Вы не будете против, если я присяду к окну?
Глаза Бабарыкина расширяются, он быстро убирает ноги и, обмахнув рукавицей сиденье, растерянно улыбается.
— Не против... Пожалуйста.
Рассаживаемся. Бабарыкин вздыхает и щелкает клавишей магнитофона, обрывая певицу на полуслове «жива-а...», после чего проницательно интересуется:
— С прогулки возвращаетесь?
Кивнув, прикрываю глаза. Помолчав, Бабарыкин сообщает:
— А я к матери, в Болотное мотался. Проведать. Мяска прихватить заодно. Да разве надолго хватит? В общаге — проглоты одни!
Снова киваю и, повернувшись к Маринке, завожу разговор о планах на завтра. Желание Бабарыкина побеседовать неистребимо.
— Вот получу квартиру, мать к себе заберу. А чё?! — внезапно горячится он, словно мы с Маринкой принимаемся отговаривать его.— Я один, холостой, на кой мне целая квартира? И ей в деревне делать нечего. Пенсию заработала, пусть теперь в кино ходит. Правильно?
— Конечно,— испуганно соглашается моя подруга.
Прищуриваюсь. Никак не могу избавиться от этой дурной привычки, хотя в уголках глаз уже начинают появляться морщинки.
— А ваша мать согласна?.. Ведь вы же пьете.
— Скажете тоже,— обиженно выпучивается Бабарыкин.— Выпили-то...
— Даже приход прораба вас не смутил,— сухо замечаю я.
— Прора-аба,— кривится Бабарыкин.— Было бы кого смущаться.
— Почему такой тон? Он же ваш непосредственный руководитель.
— Нашли тоже мне руководителя... Если б все руководители такие, как наш Дербеко, были, государство бы по миру пошло.
Понижаю голос:
— Ворует?
— Ага.
Это произнесено так, что становится ясно — распространяться он не намерен. Захожу с другой стороны:
— А вы — нет?
— С чего вы взяли? — набычивается Бабарыкин.
— Сами мне кафель предлагали.
— Так это ради хохмы... Скажете тоже!
— Рядок-другой кафеля не докладываете тоже ради хохмы?
— Кто сказал?
Искрение признаюсь:
— Данилов.
— Дементьич?! Вот хитромудрина старая! Чё это ему понадобилось на меня напраслину наговаривать?.. Ну, бывает, не доложишь, но не в карман же я плитку запихиваю! Бьется, зараза! Недавно этот кандидат в доктора целый ящик разгрохал.
— Теперь только карандаши доверяете носить?
Бабарыкин самодовольно ухмыляется.
— Раздражает он меня. Стоит за спиной и смотрит.
— Хохлов тоже раздражал Жижина?
— Ну, раздражал,— настораживается Бабарыкин.— Что с того?
— Чем же?
— Совался везде... Так же, как вы, все про дьянку да про кафель выспрашивал.
Задумчиво улыбаюсь.
— Значит, я тоже могу упасть в лестничный проем.,.
— Вы это к чему? — втягивает голову в плечи Бабарыкин.
По физиономиям Люськи, Василия и Маринки вижу, что они заинтересованы беседой, но ровным счетом ничего не понимают. Продолжаю импровизированный допрос:
— Владимир, вам не кажется странным, что вскоре после того, как вы отослали Зайцева за совершенно ненужным карандашом, Хохлов случайно падает в лестничный пролет?
— Я в другом подъезде работал,— быстро отвечает Бабарыкин.
— Могли пройти через лоджию.
— Не проходил я ни через какую лоджию! — восклицает он и обводит взглядом моих друзей, словно ища поддержки.— Чё я вам плохого сделал?.. Нет, ну, в самом деле! Меня и люди видели. Я крик услышал, выскочил из ванной. На площадке мужик стоит, дрислушивается. Вместе и рванули вниз. И Жижин меня видел.
— Как выглядел этот «мужик»?
— На научного сотрудника похож. Мороз, а он в папахе.
— Он подходил к месту падения Хохлова?
— Нет... Сразу куда-то испарился. Может, Жижин его видел?
— Каким образом?
— Так Жижин почти следом за нами выскочил.
— Из того же подъезда? — недоверчиво спрашиваю я.
— Да-а... А чё это он в моем подъезде делал? — растерянно произносит Бабарыкин, предупреждая мой вопрос.
Мне тоже непонятно, почему Жижин, работавший в одном подъезде с Хохловым, только на другом этаже, оказался в подъезде Бабарыкина, избрав столь своеобразный путь к месту происшествия. Ведь он мог просто спуститься по лестнице. Зачем было идти кружным путем, через лоджию?.. Прерываю затянувшееся молчание:
— Владимир, на ком у вас числится спецодежда?
— Кому выдадут, на том и числится,— буркает Бабарыкин.
— Спецодежда Хохлова могла числиться на другом рабочем?
— Кому это надо? Расплачивайся потом... Да и вообще ее наверняка уже списали.
Возвращаюсь к очевидцам.
— Когда и откуда подошел Дербеко?
— Я из додъезда вылетел, он уже к Дементьичу подходил. Наверное, из вагончика шел,— пожимает плечами Бабарыкин.
Чувствую, что беседа приобретает более доверительный характер, и спрашиваю, почему он решил, что Дербеко не чист на руку.
Бабарыкин пятерней взлохмачивает кудрявую голову.
— Был с ним разговор... Только я на стройку пришел последним. Получаю зарплату, нормально получаю, почти четыре сотни. А тут Дербеко подкатывается. Дескать, не кажется ли тебе, что слишком много заработал? Не кажется, говорю, хотя сам-то понимаю: завысили немного. Решил, что заинтересовать меня хотят, квалифицированных строителей-то не хватает. А Дербеко давит. Мол, по ошибке наряд завысил, верни полсотни. Я ему культурненько: «Да пошел ты...» На том и разошлись. Теперь наряды тютелька в тютельку закрывает, иногда и свои кровные приходится выбивать.
— Как Дербеко относился к Хохлову?
— Как собака к палке,— хмыкает Бабарыкин. — Хохлов же ему все время на мозги капал, на нарушения указывал. Но ругаться — не ругались. Дербеко этого не любит. Все больше благодарил за ценную информацию...
Когда на перроне, взвалив на плечи мешок и включив погромче магнитофон, Бабарыкин скрывается в толпе пассажиров, Василий интересуется — кто этот парень. Отвечаю, что свидетель. Маринка заинтригованно выпаливает:
— По убийству?!
— Нарушение правил техники безопасности,— уклончиво говорю я.
— Вечно от тебя ничего не узнаешь,— обиженно надувается она.
Не отвечаю и спешу за Люськой, поднимающейся по ступеням переходного моста.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

читать
Комментарии:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Рейтинг@Mail.ru