Рейтинг@Mail.ru
Острова и капитаны

1988 06 июнь

Острова и капитаны

Автор: Крапивин Владислав

читать

Линия обороны
Гай натянул прохладную чистую рубашку — васильковую с латунными пуговками. Со дна чемодана вытащил новенькие, ни разу не надетые шорты «военно-полевого» цвета. Закинул под кровать пыльные растоптанные кеды и застегнул блестящие пряжки скрипучих лаковых сандалий. С удовольствием потоптался.
— Расчеши космы,— предложил Толик,— и будешь совсем лондонским денди на брегах Тавриды.
Гай, сопя от натуги, расчесал.
— Я буду дома от четырех до шести,— сказал Толик.— Постарайся возникнуть в этом промежутке. Возможно, поступит информация от Шурика...
— Есть, товарищ главный конструктор Атлантиды!
— Сгинь...
Ася ждала Гая у калитки. Тоже принаряженная, в белом платьице с якорями и синей лентой на волосах. Помахивала голубой пластмассовой сумкой — на ней тоже якорь. Поглядели они друг на друга и почему-то смутились.
— Ну? Топаем? — спросил Гай.
— Пошли...— Ася нерешительно посмотрела на его сандалии.— Ноги не натрешь ремешками? Дорога будет длинная. ,
— Все нормально...— Гай упруго попрыгал.
По улице генерала Петрова они бодро дошагали до гостиницы «Севастополь» и сели на троллейбус.
— Поедем на Корабельную,— сказала Ася.— Начинать надо с Первого бастиона, по порядку. А потом все ближе и ближе к дому; до Седьмого. К дому идти — всегда Легче...
Но сразу к Первому бастиону они не попали. Вышли на улице Розы Люксембург, и Ася потащила Гая на горку у железнодорожной насыпи. Горка была, как игрушечный городок, с белыми домиками, лестницами, закоулками и двориками на крутых склонах. Похоже на Артиллерийскую слободку, только все уменьшено и словно собрано в горрть. Как на сцене для приключенческой сказки.
Ася сказала, что это знаменитая Аполлоновка.
Аполлоновка была горячей от солнца.
Ася и Гай через заросли дрока спустились к старым каменным аркам.
— Это бывший водопровод,— объяснила Ася.— Его еще адмирал Ушаков строил...
Под аркой они прошли на берег Аполлоновой бухты. На громадных бетонных блоках, в беспорядке св аленных на берегу, загорали мальчишки. И прыгали с этих кубических глыб в очень синюю воду. Гай им позавидовал, и Ася тут же сказала:
— Давай искупаемся. А то нам шагать и шагать, а моря на пути уже не будет.
Они нашли на теплом бетоне свободное местечко. Мальчишка лет десяти — конопатый и с, ободранным подбородком — сказал:
— Чего пришли? Это наших, аполлоновских пацанов камни...
Гаю стало неуютно. Он знал ревнивую непримиримость мальчишечьих компаний к чужакам. Но Ася ответила, не повышая голоса:
— Сиди, аполлоновский. А то и на носу царапины будут.
И никто больше не придирался...
Они ныряли и плавали минут пятнадцать. Потом Ася сбегала куда-то, чтобы выжать купальник, вернулась уже одетая и сказала между прочим:
— А вон в том домике родился Папанин. Помнишь, который на Северном полюсе?
Гай, конечно, помнил. Недавно читал в «Пионере» о высадке папанинской четверки на полюс — как раз отмечалось тридцатилетие этой экспедиции. Но он не знал, что Папанин родился в Севастополе. Гаю казалось, что полярный исследователь должен быть уроженцем каких-то северных мест.
...После купания жизнь стала еще лучезарнее, хотя дорога была совсем не ровная. Спустились по откосу широкого, заросшего, как сад, оврага и поднялись по другому склону. Гай часто дышал. Ася сказала, что  они пересекли Ушакову балку.
Через несколько минут они оказались на обрыве — над небольшой, полной кораблей и катеров бухтой.
— Это Килен-бухта. А вот памятник.
Над обрывом Гай увидел гранитную открытую беседку и серый, грубо отесанный камень с надписью:
1-й бастюнъ
— Вот отсюда и начиналась линия Первой обороны,— объяснила Ася.— Когда французы и англичане подошли, бастионов и батарей почти не было, адмирал Корнилов весь город поднял на строительство. Даже арестантов освободил... Ну, пошли.
Гаю эта дорога запомнилась, как солнечная круговерть улиц с белыми домами, спусков, тропок и заваленных ползучими кустами каменных изгородей. И заросших высокой жесткой травой балок-оврагов. В этой траве прятались сложенные из пористого камня стенки с нагретыми солнцем чугунными плитами. На плитах — выпуклые буквы с названиями и номерами батарей.
Было жарко и хотелось пить. Гай и Ася пили у водонапорных колонок, дурачась и осыпая брызгами друг друга.
Они постояли у глыбы-памятника Второму бастиону и зашагали к Малахову кургану.
На перекрестке Второй Бастионной и какого-то переулка, на заросшей колючками и сурепкой площадке гоняла красно-синий мяч ребячья компания. Мальчишка лет семи стоял в стороне, плаксиво вытирал подолом полосатой майки нос и косился на игроков. Потом глянул серыми глазами на Асю и Гая.
— Ты чего? — спросила Ася.
— А чего они...— буркнул мальчишка.
— Не берут играть?
Он засопел.
— Пошли.— Ася взяла его за руку Гай — что делать — двинулся следом. Сунул руки в карманы и постарался придать лицу решительное выражение.
Игра остановилась. Ася ска зала длинному голубоглазому мальчишке, который был, кажется, главным:
— Вы чего маленького не берете? Тихо ска зал а, спокойно.
Мальчишка удивленно возвел выгоревшие брови:
— Тебе-то что?
— Мне-то ничего. А ему плохо.
Подошли другие ребята. Крепыш с бинтами на обеих коленках объяснил:
— Он пищит и под ногами путается.
— Вы поставьте его на край и пасуйте иногда, вот и не будет путаться,— разъяснила Ася.— А если прогонять, он когда играть научится?
Длинный поглядел на Асю, на Гая, сказал пацаненку:
— Иди на тот край. И пинай, когда мячик подадут, а сам не лезь.
Малыш ускакал.
Ребята, оглядываясь на Асю, снова начали игру.
— Ну, ты даешь...— с тихим восхищением сказал Гай.
— Что?
— Ну... ты просто как хозяйка. Везде. Хозяйка Севастополя.
— Смеешься, да?
— Я правду говорю. Все тебя слушаются. Такая решительная.
— Вовсе я не решительная, а трусиха... Я тебе признаться хочу...
— В чем? — встревожился и смутился Гай.
— Ох... не обижайся, ладно? Я тебя нарочно одного к бабе Ксане отправила. Потому что я боюсь слушать, как она рассказывает. Просто сжимается что-то, и реветь хочется.
— Это я понимаю,— сказал Гай.
На Малаховом кургане Гай уже бывал. Но сейчас они поднялись не по главной лестнице, а боковой тропинкой. И вышли прямо к оборонительной башне, где над черной чашей факела металось пламя вечного огня— оранжевое, яркое, несмотря на солние.
Вокруг площади перед башней толпились зрители, а на открытом пространстве выстроились артековцы. Гай и Ася ввинтились между взрослыми и просочились вперед.
Перед пионерским строем стоял и говорил что-то седой моряк в белом кителе со множеством сияющих медалей. Когда Гай и Ася оказались близко, он уже кончил речь. Девочка в синей пилотке и громадных, как аэростаты, бантах повязала моряку пионерский галстук. Уверенно и красиво застучали барабаны, мелодично запела фанфара (сразу ясно, что трубач знает свое дело — не какой-нибудь неумелый школьный дударь, выбранный в горнисты за хорошие отметки). Счастливчики-артековцы вскинули в салюте руки. И Гай пожалел, что не надел пионерский галстук — тогда бы он тоже имел право салютовать барабанщикам, знамени, что алело на правом фланге строя, и этому моряку, который наверняка воевал в здешних местах (может быть, рядом с дедушкой?).
Артековцы четким строем ушли с площади по главной аллее. А Гай и Ася мимо развалин памятника адмиралу Корнилову, который разбили немцы, мимо старинных пушек батареи Жерве спустились по склону Докового оврага.
И опять — кружение солнца на белых улочках, сухой шелест акаций, блеск твердых кремнистых тропинок, тишина, которую разгоняют иногда мальчишки на звонких велосипедах...
Неужели здесь когда-то гремели взрывы?
— Вон там недавно саперы два снаряда выкопали,— сказала Ася.— Невзорвавшиеся. Прямо из-под дома. Хорошо, что успели. Бывает, что не успевают...
От солнца и усталости у Гая немного кружилась голова. К тому же Ася оказалась права: ремешок сандалии натирал ногу — левую, когда-то уколотую дракончиком... И все же Гай был рад, что идет вот так с Асей. В глубине души жила догадка: стертая нога заживет, усталость улетучится, а этот солнечный день останется в памяти навсегда. Может быть, потом, через годы, среди синих зимних сумерек вспомнится все: и теплые камни бастионов, и блестки в белой пыли, и седой моряк перед артековцами, и спокойная девочка с якорями на платье...
Когда от обелиска на месте Третьего бастиона они запутанными переулками спускались к Лабораторной балке, Ася сказала:
— Вот это все и есть Корабельная сторона. Здесь самые отчаянные бои были в Первую оборону. ,
— А во Вторую?
— Тоже,— вздохнула Ася.
Гай понимал,, что между Первой и Второй оборонами лежал почти век. Но все равно эти времена в голове смешивались и казалось, что Севастополь сражался непрерывно много-много лет подряд. Что рядом с нахимовскими матросами дрались на Малаховом кургане морские пехотинцы, пришедшие сюда с эсминцев и крейсеров, и вместе с усатыми солдатами старинных полков — Якутского и Тобольского, Минского и Модлинского, Одесского и Тарутинского и многих-многих других — бросались в атаки на врага красноармейцы и командиры в белых от солнца и пота гимнастерках и пилотках — бойцы Приморской армии, в которой воевал и политрук Нечаев...
Гай уже не раз — с Толиком и один — побывал в Музее флота, на Сапун-горе, в Панораме, слышал много рассказов о боях и подвигах севастопольцев. Да и раньше читал об этом — «Севастопольского мальчика» Станюковича, «Морскую душу» Соболева и даже «Севастопольские рассказы» Толстого (у дедушки была такая большая плоская книга с похожими на фотоснимки иллюстрациями). Но никогда Гай не мог (да, по правде говоря, и не пытался) разобраться в том, что по-научному называется «обилием информации». Имена адмиралов и командиров, названия люнетов и редутов, подвиг Тридцатой батареи в сорок втором году и Балаклавское сражение в прошлом веке вспоминались вперемешку. Наверное, так все бывает перемешано в дыму, грохоте и сумятице большого боя...
Когда Ася предложила пойти по линии Первой обороны, Гай подумал, что теперь в его знаниях появится хоть какой-то порядок. И правда, номера бастионов, наименования батарей, названия бухт и балок нанизывались, словно бусины, на одну нитку...
На улицах по-прежнему лежала солнечная тишина, и все сражения казались бесконечно давними и далекими. Так, наверно, и должно быть. Затем и защищают в боях люди свои города, чтобы потом был вот такой тихий, безоблачный и неколебимый мир. Чтобы мальчик и девочка могли беззаботно идти по  старым бастионам, а на заросшем сурепкой перекрестке мальчишки весело гоняли красно-синий мяч...
— Ася... А ведь где-то в этих местах был снежный бастион, да? Ну, в котором погиб Алабышев.
— Да. Скорее всего, вон там.— Ася махнула легкой пластмассовой сумкой с якорем.— Где ребята в мячик играли.
— Я про них и подумал... И вспомнил...
Но, подумав о снежном бастионе, о мальчишках в нем, Гай, конечно, вспомнил и гранату, которую закрыл собой Алабышев. И другую гранату... И других мальчишек — в Херсонесе, к которым так и не собрался в эти дни. И опять покатилась у него внутри черная дробинка.
— Ах ты черт...— в сердцах сказал Гай.
— Что? Трет ногу? — встревожилась Ася. (Они уже останавливались из-за этого, и Ася положила Гаю в носок прохладный мягкий листик).
— Да нет... Просто вспомнил. Надо в конце концов съездить в Херсонес, того пацана разыскать. Который был пулеметчик с гранатой...
Они спускались по каменному трапу среди заросших двориков на склоне Лабораторной балки. Ася удивленно остановилась. .
— Сержика разыскать?
— Ну да...
— А зачем в Херсонес-то ехать?
— Ребят спросить, я же его не знаю... Ой, а ты знаешь?!
Ася помолчала, что-то соображая. Тихонько засмеялась:
— Ты бы сразу меня спросил. Это же внук бабы Ксаны. То есть правнук, сын ее внука, дяди Алеши.
— Вот это да...— выдохнул Гай.
— Разве ты не знал?.. Ну да, ты не спрашивал, я не говорила... А разве ты его у бабы Ксаны не встретил?
— Не... Она сказала, что какой-то Сергийко уехал в Феодосию. Только к школе вернется.
— Он и есть.
— Здесь просто чудеса какие-то, в этом городе. Сплошные совпадения...
— Да какие совпадения? Просто он в тот день за мной в Херсоиес увязался. А там я к дедушке пошла, а он с вами остался играть, вот и все...
Сперва Гай обрадовался. Но тут же расстроился:
— Значит, я его не увижу. Я двадцать восьмого домой улечу.
— Жалко...— вздохнула Ася. Непонятно было, что «жалко». Что улетит или что не увидится с Сержиком?
— Еще бы,— сказал Гай. Тоже непонятно.
— А какое у тебя к нему дело? Может, я помогу?
— Помоги... Помнишь, он тогда гранату потерял? Я знаю, где она... Ну, потом сообразил. Завалилась она там в одно место. Я достану, а ты ему отдашь.
— Еще чего. Я ее тут же в море выкину.
— С ума сошла?
— Это вы, мальчишки, все с ума посходили. Нашли себе игрушки...
— Она же ненастоящая!
— Баба Ксана от этой «ненастоящей» себе нервы извела... А знаешь, сколько было случаев? Сперва — ненастоящая, а потом и настоящую откопают...
— Ася...
— Выкину,—сказала она. И Гай подумал, что даже с самыми хорошими девчонками можно разговаривать не о всех делах.
— Получается что? — озабоченно сказал Гай.— Он не знает, где она лежит, а я знаю. Выходит, я будто ее стащил...
Ася быстро глянула на него, и Гай почувствовал, что краснеет. Хорошо, что под загаром не видать...
— Не ты же ее туда спрятал,— сказала Ася.
— Все равно... Эх, жалко, что его нет,— Гаю теперь хотелось увести разговор от гранаты.— Мне еще и поговорить с ним надо. Про бюст... Ты вот не знаешь, что это за герой, а он, наверно, знает... А вдруг это капитан-лейтенант Алабышев, а?
Такая догадка лишь сейчас мелькнула у Гая и в первую секунду показалась невероятной. Но ведь в этом городе, где столько удивительных совпадений и встреч, все возможно.
— Наверно, и дядя Алеша знает,— рассудила Ася.— Ох, я забыла: он же в рейсе... Гай...
— Что?
— Гай...— тихо сказала Ася и махнула сумкой по головкам чертополоха.— А может, тебе не улетать двадцать восьмого?
— А... как?
— Ну, поживи здесь еще... Сержика дождешься. И вообще... У нас в сентябре знаешь как хорошо.
— А школа? — озадаченно спросил Гай.
— Поучился бы в нашей... Кто отдыхает здесь осенью с ребятами, часто устраивают их в здешние школы... Я могу с нашей Мариной Викторовной поговорить, она знаешь какая хорошая...
— Ха! А Толик? С ним кто поговорит? Он со мной тут и так замаялся,— самокритично высказался Гай.— И билет на самолет уже давно взят. Билет в кассе менять — думаешь, это легко? Там не протолкнешься...
— А зато...— начала Ася и замолчала.
— Что?
— Ну... когда еще потом приедешь-то...
«Это верно»,— подумал Гай. И тоскливое предчувствие скорого расставания с морем, с Севастополем, со всей этой полной удивительных событий жизнью уже не первый раз толкнуло его.
Домой, конечно, хотелось (особенно, когда о маме думал; и Юрка вот, мама пишет, все спрашивает: когда Гай приедет?). Но он все равно скоро приедет! И будет дома всегда. На долгие годы. А здесь — словно что-то не закончено. Словно все еще не случилось главного события. Словно ступил на неведомый остров, успел полюбить его, а узнать до конца не успел...
Если бы еще десяток дней такой жизни, а? Неожиданный подарок, прибавление к той короткой неделе каникул, которая здесь осталась Гаю! Он бы со всеми ребятами еще раз встретился, облазил бы напоследок все полюбившиеся места, искупался на всех пляжах, обошел берега над всеми бухтами... И с Пулеметчиком бы решил дело как надо. И... вот и Ася хочет, чтобы он остался...
Конечно, потом все равно придет день расставания, но будет уже легче. Потому что он, Гай, все успеет.
Гай понимал, что в чем-то он обманывает себя. Проще и легче, наверно, не будет. Но, по крайней мере, печаль прощания отодвинулась бы еще на какие-то дни. И дни эти были бы, наверно, тоже радостные и разноцветные...
— Толик не разрешит,— грустно сказал Гай.
— Попроси изо всех сил.
— А школа... У меня и формы-то нет. Только лыжный костюм на всякий случай, если холод...
— А это чем не форма? — Ася прошлась по Гаю глазами.— У нас многие мальчишки так всю первую четверть ходят, до самых холодов.
— Ну да? — Сентябрь в понятии Гая был прочно увязан с плотным серым сукном школьной униформы, без которой и не думай явиться на уроки, пусть хоть какая жара на улице.
— Здесь же юг,— сказала Ася,
— А учебники? Где я возьму?
— Что, нам моих не хватит?
«Ася! А зачем тебе надо, чтобы я задержался?»— подумал Гай. Но понял, что спросить это не решится ни за что в жизни.
— Ох... я попробую с Толиком поговорить,— сказал Гай.
— Конечно. Попробуй...
— А Пулеметчик... Сержик этот в твоей школе учится?
— Да. Он в пятый перешел.
— Ну? Я думал он меньше. На вид такой... октябренок.
Они пересекли Лабораторную балку, и Ася объяснила, что от линии Обороны отклонились. Зато поднимутся на Зеленую гору, с которой виден весь город.
И они стали подниматься. Ноги у Гая ныли и гудели, и он думал, что Ася — просто железный человек. Иногда хотелось плюнуть на гордость и сказать: «Слушай, давай посидим, а?»
За то с горы Гай увидел Севастополь во всем его праздничном сверкании. А за ним — громадное пространство моря. Там уверенно двигались корабли.
Радостно и беспокойно толкнулось сердце: не хочу уезжать!
Если бы Гаю предложили остаться здесь навсегда, он бы не согласился. Даже если бы вместе со всеми здесь жить — с мамой и отцом, с Галкой, дедушкой и бабушкой — все равно не захотел бы. Он любил Среднекамск и свой дом. Там была — вся его жизнь. А здесь — праздник, хотя и не лишенный печалей.
Нельзя, чтобы вся жизнь была праздником... Но так хочется, чтобы его было больше...
Сошли по тропинке к зеленому Т-34 на каменном постаменте — памятнику героям-танкистам. Постояли у него. Потом по извилистой лестнице, сквозь рощу дубов и акаций, мимо белой школы спустились к вокзалу. Ася предупредила:
— Скоро последний подъем... Я тебя замучила?
— Ты не девочка, а какой-то... землепроходец,— сказал Гай. Но он уже не чувствовал прежней усталости. Ноги, правда, гудели, как и раньше, но пришло пружинистое веселье. Немного нервное, с примесью тревоги: «А что скажет Толик?»
Поднимались опять среди старых, увитых виноградом двориков, где орали петухи и ходили деловитые кошки. Одна такая улочка-тропинка-лесенка называлась Лагерный переулок. Интересно, когда и какой лагерь здесь был? На этом месте, где только и гляди, чтобы не загреметь под откос...
Поднялись к Четвертому бастиону с его черными пушками и брустверами из корзин и мешков (мешки и корзины были отлиты из бетона, но очень походили на настоящие). Потом прошли мимо Панорамы. У нее толпились экскурсии, к дверям тянулась бесконечная очередь. Гай посмотрел на нее снисходительно: ему не надо стоять, он был здесь дважды.
В парке у Панорамы стояла парашютная вышка, вверху колыхался шелковый купол.
— Прыгнешь? — спросила Ася.
— А пустят?.. У нас в Среднекамске тоже есть такая, там ребят не пускают... Но у нас там инструктор знакомый, он пацанов, которых знает, пускал, я четыре раза прыгал... Первый раз жуть такая, второй раз еще страшнее, а потом ничего...— Гай говорил весело и беззаботно, потому что все было полной правдой.— А здесь ребят пускают?
— Нет,— вздохнула Ася.— Я хотела, сказали: маленькая...
Они пообедали в полупустом кафе на Историческом бульваре. Взяли по полтарелке теплой окрошки и по блинчику с мясом. Пока шли, Гаю казалось, что он голодный, но сейчас аппетит вдруг пропал. Наверно, от растущего беспокойства: «Что же все-таки скажет Толик?»
Теплый ветер колыхал парусиновый навес, по пластмассовым столам прыгали воробьи. Ноги у Гая отдохнули, даже натертая пятка не болела. Но росло тревожное нетерпение.
Когда они мимо памятника Тотлебену спустились с бульвара на площадь Ушакова, куранты на башне Матросского клуба пробили три часа. Торжественные колокола сыграли «Легендарный Севастополь». Гай сказал:
— Ася, на Пятом бастионе я уже был. Это ведь на кладбище Коммунаров, где могила лейтенанта Шмидта, да?.. А мимо Шестого и Седьмого и так каждый день ходим...
— Устал? — спросила она спокойно и ничуть не обидно.
— Нет... Не в этом дело. Скоро Толик придет домой. Я хочу, чтобы уж сразу разговор...
Четырех еще не было, но Толик оказался дома. Гладил белые брюки: брызгал на них, раздувая щеки, и лихо водил шипучим утюгом. Весело глянул на Гая.
Гай сел у стола, положил подбородок на локти.
— Толик...
— А?.. Пфу... Что, дитя мое?
— Толик... Хочешь увидеть необыкновенное? Са-мое-самое...
— Что... пфу... именно?
— Самого образцового на свете пятиклассника... то есть шестиклассника. Самого-самого послушного, дисциплинированного и всякого-всякого... Хочешь, я таким сделаюсь?
— В обмен на что? — проницательно спросил Толик.
— Ох...— тихонько простонал Гай.
— Что «ох»? Какая идея возникла в твоей кудлатой голове?..— Толик выключил утюг, пальчиками поднял брюки и полюбовался.— Ну? Слушаю вас, сударь... .
— Ага, «слушаю»... А потом скажешь «нет».
— Скорее всего.
— Ты только не говори сразу «нет», а? Ты сперва послушай, потом... ну, потом отругай меня. И скажи «ладно»... А?
— Выкладывай...— Толик уже слегка встревожился.
— Ох...— опять сказал Гай. Зажмурился и выпалил: — Не отправляй меня двадцать восьмого! Можно, я еще немножко здесь поживу?
Толик молчал. Гай приоткрыл один глаз. Толик смотрел, словно говорил: «Лю-бо-пытно... Что еще придумаешь?»
— Ну, вот...— уныло произнес Гай. Открыл второй глаз и стал безнадежно смотреть на Толика. Тот в самом деле сказал: .
— Лю-бо-пытно... Давно придумал?
— Сегодня,— скорбно отозвался Гай. И вдруг в молчании Толика ощутил нерешительность. И капелька надежды сверкнула, как дождинка на солнышке...— Толик... Я тебе, конечно, надоел, я понимаю. Но вот если бы ты согласился... не надолго ведь, еще деньков на десять, а? Я бы тогда...
— Школу прогуливать? — хмыкнул Толик.
— Нет! — Гай подскочил.— Ни за что на свете! Ася договорится со своей классной! Толик... я бы одни пятерки здесь...
Надежда уже не искоркой сверкала, а горела ярким фонариком. Гай даже позволил себе слегка дурашливый тон:
— Я бы стал образцом успеваемости... и этой... кротости.
— Неужели не соскучился по дому?
— Ох, соскучился. Иногда даже... хоть пешком беги. Но все равно! Толик, мне здесь надо еще! У меня причины...
— Кое о каких догадываюсь...
— Ты думаешь, я из-за Аси?— в упор спросил Гай.— Ну и... Но не только. Много всего... Одного мальчишку надо встретить, внука бабы Ксаны. Он лишь к первому сентября приедет.
— А он-то тебе зачем?
— Наверно, он про бюст знает... Ну, кто там изображен.
— Но ведь ясно же, что не Головачев.
— А может... вдруг Алабышев?
— Ну и фантазия у ребенка,— сказал в пространство Толик.
— А что! Бывают же всякие совпадения, сам говорил. Ты вот, например, здесь своего Шурика встретил. Разве не чудо?
Толик усмехнулся и медленно проговорил:
— Да, встретил... Шурика и благодари.
— За что?! — подскочил Гай.
— У них, видите ли, выход в море на съемку задерживается до начала сентября... «Ах, как мы без Гая? Ах, уже со сценаристом согласовали этот эпизод! Не губите гениальный финал фильма...» Даже билет сам переоформить обещает...
Встав на голову, Гай зацепил ногами стол и сшиб утюг.
— Это и есть образец кротости,— печально сказал Толик. И огрел Гая глажеными брюками,
К Асе Гай прибежал только около семи часов.
— Ты где пропадал?
— С Толиком на почтамт ходили, Среднекамск по срочному тарифу вызывали... Ох, Аська, досталось нам от мамы!
— Значит, остаешься? — расцвела она.
— Ты думаешь, это легко было?.. А мама потом даже всхлипывать начала по телефону. Я уж совсем решил, что, ладно, поеду домой. А потом вспомнил: фильм-то...
— А что — фильм?
Гай поведал про удачу с задержкой киносъемки.
— Теперь, даже если в школу не возьмут, все равно придется остаться.
— Возьмут, не радуйся...
Марина Викторовна жила в двухэтажном доме на углу Бакинской, Ася и Гай нашли ее во дворе. Асина «классная» развешивала выстиранное белье. Была она молодая, коротко стриженная и в своем спортивном костюме походила на учительницу физкультуры, а не истории. Асе она обрадовалась, а заодно и Гаю. Они помогли ей развесить на веревке тяжелую клетчатую скатерть.
Насчет занятий в школе Марина Викторовна сказала, что пусть старший брат Миши Гаймуратова напишет заявление. А когда Миша будет уезжать, ему заверят дневник с оценками, вот и все. И улыбнулась:
— Надеюсь, оценки будут приличные.
Гай сказал, что он тоже надеется. И спросил:
— А правда, что можно без формы, вот так?
— Ну, совсем «так», наверное, не стоит. Галстук надо бы надеть. Пионер ведь? Вот».. И конечно подстричься. У нашего директора отношение к прическам строгое.
— Ой, а стричься как раз нельзя,— встревожился Гай.— Режиссер не велел. Я им там с волосами нужен.
— Да? Ну, решим как-нибудь и этот вопрос... Пойдемте ко мне ужинать, а? Я сегодня одна, муж на репетиции в оркестре, Витька у мамы... Блинчиков с медом хотите? Вижу, что хотите, пошли, пошли. Только жарить будем вместе.
Толик предупредил Гая, что вернется поздно и что «пусть впечатлительный ребенок не изводится, а спокойно дрыхнет».
— На здоровье,— согласился счастливый Гай.— Гуляй хоть до утра. Только не связывайся больше с хулиганами.
— Это пусть они со мной не связываются...
— Привет Алине Михаевне,— сказал Гай и слегка покривил душой: — Она мне очень понравилась.
На самом деле он не знал, понравилась ли ему невеста Толика. Что тут скажешь, если и разглядеть-то не сумел как следует? Впрочем, Толику виднее...
Вечером Гай не тревожился, но и не спал. Дождался, когда Толик вернулся,
— Что не спишь?
— Думаю,— сказал Гай.
О чем, не секрет?
— Так, обо всем... Толик, а почему ты считаешь, что это не может быть бюст Алабышева?
— А почему — его? Во-первых, в Севастополе были тысячи героев...
— Ну, а вдруг все-таки?
— ...А во-вторых, Алабышев, скорее всего, вымышленный герой. Курганов его просто придумал.
— Значит, ничего не было?— огорчился Гай.
— Чего «не было»?
— Ну... как он ребят спас...
Толик сел на край скрипучей раскладушки Гая.
— Такое-то как раз было. И люди вроде Алабышева были. На гранаты кидались, ребятишек прикрывали и товарищей своих... Я когда в первом классе учился, в соседней школе был случай. На уроке военного дела граната оказалась не учебная, а боевая. И военрук, фронтовик-инвалид, тоже грудью на нее. Ребята кругом были...
Гаю стало зябко, и он сказал с непонятной виноватостью:
— Это, наверное, не всякий может. Только герой...
— Наверно,— сказал Толик...
— Даже представить нельзя, что человек думает, когда вот так... последние секунды...
— Этого никто не знает,— сумрачно сказал Толик.— С кем такое случается, тот потом не расскажет... И вообще, спал бы ты. Что за мысли на ночь...
— Это потому, что мы сегодня с Асей были, где снежный бастион стоял...
— Нагулялся за дёнь-то? Небось ноги отваливаются?
— Ага... Д аж е пятку натер. Вот...— Гай выставил из-под простыни ногу.
— Ну-ка покажи. Может, пластырем залепить? Дай, гляну...
— Ай! — Гай спрятал ногу.— Щекотно же будет!
— Какая зануда,— сказал Толик.

Ветер
Ася дала Гаю потрепанный, но прочный портфель. А про учебники снова сказала: «Хватит нам с тобой моих». Гай купил в «Детском мире» у рынка десяток тетрадей и дневник. Погладил старенький пионерский галстук (он его прихватил в поездку на всякий случай).  На этом и кончилась подготовка к школе.
В классе Гая встретили без особого любопытства, но по-хорошему. Председатель совета отряда Костик Блинов сказал:
— Жалко, что ты к нам ненадолго. В классе у женской половины перевес, нас затюкали совсем...
Девчонки с радостными воплями погнались за Костиком по партам и слегка поколотили в углу. Двое мальчишек выхватили из сумок пистолеты-брызгалки и атаковали девчонок с тыла.
— И в этом сумасшедшем доме я староста,— сказала Гаю Ася.— Ну-ка, тихо вы...
Ощущение веселья не покидало Гая с первого школьного часа. Во всем было такое беззаботно-праздничное настроение, что школа даже казалась ненастоящей. Мельтешило солнце, врываясь в распахнутые окна сквозь листву каштанов; задиристо трезвонил колокольчик, вызывая всех на перемену; уроки казались короткими, а перемены с беготней во дворе, с переброской мячами, с лазаньем по каштанам — длиннее уроков. Радостная пестрота была в смехе и перекличке, в топоте по аллеям и коридорным половицам, в мелькании разноцветных рубашек... Кое-кто из мальчишек пришел и в форме, но форма эта оказалась совсем не похожей на сукойные серые костюмы, к которым привык в Среднекамске Гай. Она лишь добавила зеленовато-голубые блики в красочную круговерть первого школьного дня...
В этой круговерти Гай не сразу вспомнил о Пулеметчике. И лишь после четвертого урока прошелся у дверей пятого «Б». Потом заглянул в класс.
Он увидел и узнал Сержика, но не сразу. Пятиклассник Снежко мало походил на Пулеметчика в Херсонесе. И не в этом дело, что оказался Сержик аккуратно подстрижен и не было на нем пыли и ржавчины. Главное, что не было кинжальной ощетиненности, которая больше всего запомнилась Гаю.
Но смелость в этом мальчишке ощущалась по-прежнему. Этакая веселая независимость. Он стоял в кругу ребят и что-то рассказывал им и молодой учительнице (волосы ее сияли в потоке солнца). Сине-зеленый форменный пиджак был надет на Сержике, как гусарский ментик: левый рукав — на руке, правое плечо — внакидку. Правой ладонью Сержик чертил в воздухе какие-то знаки. И смеялся. И ребята смеялись, и учительница.
На миг Сержик встретился глазами с Гаем. Не узнал, конечно. А Гай почему-то испугался. Будто его поймали на подглядывании. Быстро шагнул от порога. Но издалека он успел заметить в открытую дверь, как все вдруг расхохотались, а учительница — высокая, гибкая — взъерошила Сержику волосы, схватила его под мышки и сильно закружила по воздуху. Сержик тоже хохотал, стриг воздух похожими на коричневые карандаши ногами, а сорванный с плеча пиджачок летел за ним, как флаг...
Было понятно, что Сержика Снежко здесь любят за ясность характера, за веселость и смелость, хотя ростом он, кажется, меньше всех в классе — щуплый, тонко угловатый, похожий на третьеклассника... И Гай не решился подойти. Показалось, что пятиклассники глянут ревниво и недовольно: «Что тебе надо от нашего Сержика?»
Можно было, конечно, забежать после школы к Сержику домой. Но тогда могло случиться, что Ася захотела бы пойти с Гаем. А ему надо было поговорить с Пулеметчиком один на один...
«Успеется,— успокоил себя Гай.— Не последний же день». Он хитрил с собой. Во-первых, не хотелось терять оставшуюся капельку надежды, что бюст как-то связан с повестью Курганова (а то, что надежда рассыплется при разговоре, Гай отчетливо понимал). Во-вторых, будущий разговор о гранате тоже беспокоил. Казалось бы, чего тревожиться? Сержик обрадуется, еще спасибо скажет... Но когда Гай думал об этом, опять начинала кататься в душе черная дробинка.
«Ладно, завтра»,— сказал себе Гай.
Но завтра оказалось, что у шестиклассников пять уроков, а у пятого «Б» всего три, и Сержик Снежко ушел из школы рано.
А третьего числа было воскресенье. И Гай — с Толиком, Алиной и Ревским — поехал в Ялту. На «Комете» с подводными крыльями.
Поездка Гаю не понравилась. «Комета» ехала по морю, как автобус, это быстро надоело. Ялта с курортной суетой и переполненными пляжами показалась утомительной и скучной. Стоило ли уезжать из прекрасного Севастополя ради бесцельного болтанья по забитым людьми улицам, кафе и магазинам?
Хотели сходить в дом Чехова, но он оказался закрыт.
Толик, Алина и Ревский болтали о своих делах, вспоминали детство, а Гай томился. Нет, он не вредничал и не ворчал, но в нем нарастало раздражение...
В Севастополь Гай вернулся будто домой из дальней поездки. По-родному светились окна Артиллерийской слободки. Радостно трещали цикады...
При прощании Ревский сказал:
— Приношу свои извинения за беспокойство, князь, но завтра вам надлежит быть на судне. Долг зовет вас под флаги «Фелицаты». В два часа жду вас на причале...
И опять не оказалось времени на встречу с Сержиком.
На «Крузенштерне» Гая встретили шумными приветствиями, хлопаньем по плечу и упреками, что «забыл своих коллег по пиратскому ремеслу». Гай весело отбивался: я, мол, не только пират, но и ученик, сейчас даже для джентельменов удачи обязательное восьмилетнее образование...
Прикинули, на каких вантах и на какой высоте будет, стоять Гай во время съемки. Карбенев решил, что оператора придется «вьщосить» за борт — на специальной стреле. Игорь Васильевич сказал, что для финальных кадров драная полосатая фуфайка Гая не годится. Финал — праздничный: «Фелицата» подходит к заветному острову, поэтому вся команда принаряжена. Значит, и юнге оставаться оборванцем негоже. Костюмерша Настя сняла с Гая мерку и уже через час прикинула на него сметанную блузу из алого атласа. Широкую, легкую, с летучим к вадратным воротником, похожим на белый с голубыми полосками флаг.
— Но стричься — ни-ни,— сказал Игорь Васильевич.— Волосы твои должны живописно разлетаться на ветру.
— Пускай разлетаются,— вздохнул Гай.— Хотя сегодня дежурные уже два раза придирались.
— Терпи,— сказал Ревский.— Не так уж долго тебе осталось подрывать основы педагогики. Съемка через четыре дня...
— Ура! — подскочил Гай.
— Если не испортится погода,— вставил «пират» Витя Храпченко.— Чегой-то задувает, братцы. А?
И правда, с моря дул не ветерок — ветер. Когда шли на «Крузенштерн», портовый катер ощутимо болтало, и он не сразу ошвартовался у трапа. А на обратном пути встречная волна «дала прикурить», как выразился Витя Храпченко. Катер то зарывался по палубу, то взлетал носом на гребни. Брызги летели над палубой и рубкой от форштевня до кормы. Все укрылись внизу, но Гай то и дело высовывался из маленького люка впереди рубки то по пояс, а то и по колени. Несмотря на ветер, небо оставалось ясным и крылья взлетающей пены были просвечены янтарными и оранжевыми вспышками...
Чем ближе к городу, тем сильнее делались волны. Оглядываясь, Гай видел вверху, за мокрыми стеклами рубки, молодое скуластое лицо капитана. Скулы были напряжены. Но Гай не ощущал никакой тревоги. Только восторг.
Наконец качнуло так, что он не удержался и загремел вниз, ободрав ногу на окованной ступеньке трапа.
— Сударь, вы доигрались,— сказал Ревский.
— Пфе...— ответил Гай и опять рванулся наверх.
— Куда ты! И так мокрый насквозь! — Ревский схватил его за щиколотку. Гай заорал, испугавшись щекотки. Ревский с перепугу отпустил его. Гай высунулся, подставил под брызги руки, мокрой ладонью стер с ноги кровь и вцепился в комингс люка — на встречу летел такой пенный гребень! Хлестко ударило в лицо, солью заполнило рот. Гай отплевывался и хохотал.
Его стянули вниз, капитан спохватился и велел задраить люк. Гай смеялся и отлеплял от живота мокрую рубашку.
— Передай Толику, что я просил его применить к тебе педагогические санкции,— сказал Ревский.— Искренне сочувствую дядюшке такого племянника.
Гай весело сопел...
Утром ветер продувал город насквозь и устраивал на улицах веселую кутерьму. Летели с платанов и акаций листья. Сыпались на головы прохожих и лопались спелые каштаны. Словно узкие марсели клиперов, надувались натянутые поперек улиц лозунги: «Севастопольцы! Городу нужны ваши руки, ваши сердца, ваши улыбки!», «Город и флот! Пятидесятилетию Октября — наш ударный труд!» Лозунги были написаны голубыми буквами на серой, как суровая парусина, материи.
На улице и площадке перед школой кружилась разноцветная метель. Это носилась по асфальту пестрая октябрятская малышня в трепещущих рубашках, летели с голов белые, голубые и алые испанки, реяли галстуки. У Koro-fo вырвалась и, как перепуганная курица, умчалась по воздуху тетрадь... И все это вперемешку с летящими листьями и проблесками солнца. Солнце среди рваных и очень быстрых облаков — серых и белых — словно махало желтыми крыльями...
Было похоже, что ветер растрепал и школьный распорядок. По крайней мере, Гай и Ася услыхали от дежурной учительницы, что сегодня и завтра шестиклассники будут учиться со второй смены. «Из-за сложностей с расписанием».
— Ну и ладно,— обрадовалась Ася.— У нас с мамой дел всяких по хозяйству... Надо комнату белить. Сейчас и займемся.
— Может, мне вам помочь? — нерешительно предложил Гай.
— Ну да! Тебя там и не хватало...
— Тогда скажи Толику, что я погуляю до школы. В Музей флота еще раз схожу...
— Только не суйся к воде.
— Я что, из ума выжил?
Даже вот здесь, у школы, был слышен штормовой прибой.
...Но все же он сунулся к воде. Обошел Артиллерийскую бухту и через Хрустальный мыс, по слоистым уступам песчаника, мимо строящегося наверху похожего на корабль здания спустился к наветренным скалам. .
Ух, что тут делалось! Гай, наверно, два часа смотрел, как вздымается море у желтых обвалившихся глыб, как встают многоэтажные стены из пены и брызг. Когда стены падали, видно было зеленоватосизое пространство, по которому шли от горизонта неторопливые валы с белыми гребнями, и Константиновский мыс, где прибой штурмовал старинную крепость. А потом опять вырастали пенные взрывы...
Редкие травинки прижимались к камням.
Гай наконец продрог от ветра и брызг. Но пока он шагал к Музею флота, взмахи солнечных крыльев согрели его, а ветер высушил рубашку и волосы.
«Ну и пусть шторм!— весело думал Гай.— Ну и пусть задержится съемка! Куда спешить-то?»
Потом он долго и неторопливо ходил по прохладным залам музея с моделями фрегатов и крейсеров, с портретами адмиралов и картинами сражений. Наконец он в витрине с оружием последней войны, среди касок, автоматов с круглыми магазинами и пулеметных лент увидел несколько гранат-лимонок.
И тревожно насупился.
И со злостью на себя подумал, что хватит уже тянуть резину и себе самому портить настроение. Все так хорошо в жизни, и лишь чертова граната — как болячка на душе.
«А сегодня Сержика опять не встречу,— с досадой понял Гай.— Из-за этой дурацкой второй смены.:.»
Когда Гай вернулся к школе, уже тренькал колокольчик. Дежурная учительница — худая, остроносая и, видимо, всем недовольная, кричала с порога, чтобы торопились, а не плелись.
Заторопился и Гай. Но учительница ухватила его за рукав: .
— А для тебя школьные порядки не существуют?
— А... чего? — растерялся Гай.
— А «того». Космы твои! Не знаешь распоряжения?
— Дак я же с киносъемки! Спросите хоть кого! Я...
— А мне хоть из-за границы! Здесь школа, а не кино!
— Но как же сниматься-то? Да все уже в школе знают...
— А я не знаю! Фамилия? Класс?
— Пожалуйста! Гаймуратов, шестой «А»... Ну, я же...
— Он еще и «пожалуйста»! Марш в парикмахерскую, а потом пойдешь к директору! Вместе с родителями.
— Да где я их возьму вам, родителей? — не выдержал Гай. .
— Ты мне еще погруби! — Она уже не слушала, держал а за воротник какого-то несчастного второклассника. Гай вытянул шею, надеясь разглядеть в вестибюле знакомых ребят или Марину Викторовну.
— Ты еще здесь?
— Ну и на здоровье! — сказал Гай. Ушел и сел на скамейку против школьного крыльца. По темени стукнул его колючий каштан. Это рассмешило Гая, и он подумал, что злиться не стоит.
Все равно все было хорошо: и город, и «Крузенштерн», и школа. И не станет белый свет хуже оттого, что встретилась одна... так а я вот... Ей же потом Марина Викторовна нахлобучку даст за бестолковость, когда узнает про этот случай...
Гай решил дождаться перемены. Может быть, тогда он сумеет проскочить в школу или через ребят передаст Марине Викторовне «СОС». Он сидел, потирая вчерашнюю «штормовую» ссадину и щурясь на проблески солнца. Школьная дверь скрипуче запела, приоткрылась, выпустила на ступени стайку мальчишек. И среди них был Сержик.
Гай заволновался, будто должно было случиться что-то тревожное.
А что? Ну, пойдет сейчас пятиклассник Снежко с приятелями от школы, ребята один за другим начнут отставать, сворачивать к своим улицам, подъездам и калиткам. Наконец Сержик окажется один, и Гай окликнет его...
Сержик остался один даже раньше, чем рассчитывал Гай. Мальчишки дошли вместе до угла и весело разбежались кто куда. Сержик зашагал сам по себе. Но не домой. Он свернул к Артиллерийской бухте и двинулся по набережной.
Даже здесь, в бухте, защищенной от моря высоким Хрустальным мысом, волны разгулялись вовсю. Пена и брызги летели на ракушечные плиты. Сержик то подходил к самому краю, то отскакивал, увидев крупный гребень. И, кажется, смеялся. Его расстегнутый пиджачок трепыхался на ветру, а волосы вставали торчком.
Гай шел шагах в двадцати.
Теперь никто не мешал окликнуть Сержика, но Гай ощущал боязливую неуверенность. Робость перед щуплым независимым мальчишкой. И злился на себя.
Бухта кончилась, мыс перестал прикрывать набережную от идущих с моря волн. Пришлось подняться на бульвар. Там прошагали они еще минут пять. Потом, пройдя мимо театра, Сержик остановился у каменной баллюстрады, рядом с лестницей. Лестница вела на площадку, что лежала между высокой набережной и морем. Даже не площадку, а площадь — широкую, выложенную плитами.
По плитам скакала мокрая веселая малышня. Пятеро мальчишек — по виду первоклассники. Они побросали у гранитного отвеса набережной ранцы и обувь и дразнили штормовой прибой. В секунды затишья подбирались к самому краю площадки и ждали, когда с гулким ударом встанут над плитами многометровые водяные взрывы. И прибой вставал. Великанские гребни замирали на секунду и рушились на площадку могучей тяжестью зеленой воды, сокрушительным градом брызг. Мальчишки радостно верещали и удирали из-под водопадов. А вода, грянувшись на плиты, бурлила и устремлялась назад к морю. Заливала бесшабашным пацанятам ноги по колени, старалась утянуть мальчишек с собой...
«А ведь и утянет!» — вдруг понял Гай. Потому что увидел, как один из ребят еще устоял в бурлящем потоке, а второй сел на корточки, цепляясь за щель между плитами — вода накрыла его по плечи.
Пойти да разогнать, что ли?
Сержик в этот миг что-то звонко, но неразборчиво крикнул. Его не услышали. Трое мальчишек вели вымокшего приятеля подальше от волн, к стене. Он вздрагивал и что-то весело говорил.., Сержик вдруг метнулся вниз по лестнице! Потом по плитам. Куда? И Гай увидел, что пятый мальчишка в беде.
На площадке был желоб водостока. Сперва почти незаметный, он ближе к морю углублялся, а у самого края нырял под плиту. За эту плиту сейчас и цеплялся светлоголовый пацаненок. Шумная вода утянула его под каменный козырек почти по грудь. И затягивала дальше. Мальчишка беспомощно дергался. Застрял.
Новый удар прибоя тряхнул берег, и опять обрушились каскады, бурлящая вода накрыла мальчишку до ушей. Но, кажется, он засел в желобе прочно, и это на сей раз спасло его.
А в следующую секунду его спас Сержик Снежко. Пулеметчик.
Он рванул мальчишку за плечи, оттащил вверх по желобу, рывком поставил на ноги. Прибой снова обрушился и раскатился по площадке. Сержик прижал мальчишку к себе. Вода закрутила у их ног шумные водовороты и сошла. Сержик оторвал от себя перепуганного малыша, дал ему подзатыльник и отвесил пинка — такого, что от мокрых штанов разлетелись брызги.
...И все это случилось быстро. И все это Гай видел, когда отчаянно мчался сперва вдоль баллюстрады, потом по ступеням. А когда прыгнул на плиты, помощь его была не нужна.
Сержик посмотрел на Гая, улыбнулся и сказал виновато:
— Я его не сильно. Просто, чтоб в себя пришел...
— Это что вы здесь делаете, а? Кто разрешил?! — Грозный голос донесся с лестницы, и Гай увидел молодого милиционера. Тот скачками спускался по ступеням, Его белая рубашка была обтянута ветром, ремешок фуражки охватывал подбородок.
— Что за игра?! Жить надоело?!
Малыши подхватили свои ранцы, носки и сандалетки и дунули вдоль гранитного отвеса к другой лестнице.
— А ну, стойте!
Ага, такие дурни они, что ли? Спасенный из водостока пацаненок улепетывал впереди остальных.
Старшина милиции подступил к Сержику и Гаю:
— Ну, они-то несмышленыши! А вы? Мозги имеются? Или баловство дороже головы?
Вода шипучим языком издалека подползла к их ногам. Милиционер переступил начищенными ботинками. Сделал вдох, чтобы продолжить воспитательную речь. Гай сказал, кивнув на Сержика:
— Он человека спас, а вы кричите.
— Разговорчики... Кто кого спас?
— Вот он... Вон оттуда вытащил маленького. Его чуть в море не стащило...
— Сперва лезете черту в зубы, а потом спасаете,— буркнул милиционер.— Кто вас сюда звал?
— Он, по-вашему, тоже баловался? — обиженно сказал Гай. Подбородком показал на промокшие вельветовые полуботинки Сержика.— Кто же обутый нарочно по воде бегает?
Старшина недоверчиво глянул на Сержика и расстегнул сумку. Достал блокнот.
— А тех обормотов как зовут? Вот сообщим родителям, чтобы взгрели...
— Я откуда знаю? — усмехнулся Сержик,
— Понятно. Сам помирай, а товарища не выдавай... А если товарищи голову сложат по своей дурости?
Сержик бесстрашно пожал плечами.
— Уже не сложат, удрали... Если бы я знал, я, конечно, все равно не сказал бы. Но я, правда, не знаю.
— Какой герой! Отведу в отделение, там все скажешь.
— Что, по-вашему, мы должны всех мальчишек в городе знать? — огрызнулся Гай. Он хотел часть милицейского гнева отвести на себя.
Но гнева уже не было. Старшина проворчал:
— Вам игрушка, а другие за вас отвечай потом.
— А зачем вам за нас отвечать? — спросил Сержик.
— А затем, что я на посту.
Сержик поднял глаза — насмешливые и дерзкие:
— Правда? А почему вы тогда не здесь, а все около нашей школы ходите? Особенно, когда учительница физкультуры во дворе урок ведет? Все ребята заметили...
Старшина помигал и спросил казенным голосом:
— Фамилия?
— Учительницы?
— Тво-я.
— Снежко Сергей, пятый «Б», сорок четвертая школа.
— Гаймуратов Михаил,— сказал Гай с веселым страхом.— Шестой «А».
Старшина записал. Сержик объяснил ему:
— За то, что мы какого-то первоклассника из водослива вытащили, нам двойки за поведение не поставят.
— Это он вытащил,— сказал Гай.
— То, что вытащил, дело особое. А вот то, что грубишь старшему, который к тому же при исполнении, доложу вашему директору.
— А к к я грубил, тоже доложите? — поинтересовался Сержик.
Старшина спрятал блокнот и вздохнул:
— Не буду я докладывать. Я тебе просто уши накручу.
— А вот это нельзя,— серьезно сказал Сержик.— Вам от начальства попадет. За нарушение закона. «При исполнении»...
— Начальство не поверит. Я у него на хорошем счету.
— А я свидетель,— сказал Гай.
— А ты помолчи, лохматый. А то накручу обоим. Будет два пострадавших и ни одного свидетеля. Тогда доказывайте.
Сержик отпрыгнул, как кузнечик. Засмеялся:
— Двоих еще поймать надо.
— Катитесь отсюда,— печально сказал милиционер.
Сержик и Гай пошли вверх по лестнице.
— Стойте! — окликнул милиционер. Они оглянулись. Старшина деловито спросил: — В порядке уточнения. У той учительницы физкультуры как имя-отчество?
— Нина Андреевна,— вежливо разъяснил Сержик.— Очень хорошая... учительница. Но она замужем, товарищ старшина.
Милиционер поправил фуражку и быстрыми шагами двинулся к лестнице. Сержик подхватил у баллюстрады свой портфель, и они с Гаем помчались по аллее. Оглядываясь и хохоча...

«Пусть лежит...»
Бежали, пока не запыхались. Потом сели на скамейку позади длинного пластмассового киоска. Киоск заслонил их от ветра, в окруженном кустами закутке было тепло и тихо.
Гай спросил (просто так, чтобы затеять разговор):
— А этот старшина правда пасется у школы?
— Я его три раза видел. И ребята говорят...— Сержик сбросил раскисшие башмаки и, кряхтя, стягивал тугие мокрые гольфы. Словно кожу сдирал: гольфы были одного цвета с загорелыми ногами Пулеметчика.
— А что, если он накапает на нас в школе? — сказал Гай и сразу испугался: вдруг Сержик решит, что он боится?
— Не накапает...— выдохнул Сержик, выкручивая гольфы.— Что он, совсем глупый? Ему же и попадет, что не был на посту.
Гай торопливо объяснил:
— Мне-то все равно, я скоро уеду. А вот тебе...
Сержик удивленно глянул на Гая. Видно, подумал: что за странный мальчик? Зачем увязался следом? Чего хочет?
Гай опустил глаза.
— Ты меня, наверно, забыл. Мы один раз вместе играли. Когда ты был пулеметчик...
Сержик мигнул... Улыбнулся... Вспомнил:
— А, ты на пулемет с гранатами лез! А потом пропал . куда-то.. А тут эти с арканом... Я тогда так разозлился!
«Я помню»,— подумал Гай.
— Так обидно стало,— вздохнул Пулеметчик.— Если бы гранатами закидали, тогда еще понятно. А то веревка... Хорошо, что у меня была граната.— Он с веселым недоумением взглянул на Гая.— Куда она потом подевалась? Пропала, будто по правде взорвалась — на мелкие пылинки...
Гай тихо сказал:
— Если бы по правде, тогда никого бы из нас не было.
— Ну да...— Сержик понимающе кивнул.— Знаешь, я как-то даже испугался. На одну секунду...
— Чего... испугался? — осторожно спросил Гай.
— Ну...— Сержик смотрел доверчиво. Может, видел в Гае товарища по суровой игре, который его поймет. Может, вообще был у Сержика Снежко такой вот открытый характер.— Я так разозлился, что взяли хитростью... Показалось, будто в самохм деле на войне. Ка-ак дерну кольцо... А потом уж смотрю — это же наши ребята кругом.
«Значит, если бы не ребята, а враги, ты бы и правда дернул? Настоящую?» — едва не спросил Гай. Но не решился.
Да и чего было спрашивать? Он вспомнил тот кинжальный взгляд Пулеметчика. А сегодня! Риск там у водостока, был, может, и не смертельный, но и не шуточный...
Сержик тоже вспомнил спасенного малыша и его приятелей.
— До чего бестолковые... Сушись теперь из-за них. Если с мокрыми ногами приду, бабка сразу в оборот возьмет...
— За что? Ты же человека спас!.. Ты объясни!
— Ага, будет она слушать! Сразу за шиворот и получ-чай, милый внучек...— Сержик хлопнул мокрыми гольфами по скамейке и засмеялся: — Знаешь, какая решительная бабушка...
— Баба Ксана? Я думал, она прабабушка.
Сержик очень удивился:
— Ты ее знаешь?
— Я...— смешался Гай.— Случайно. То есть не случайно, но... В общем, я когда с ней познакомился, я не знал, что ты ее внук... или правнук. Мне уж потом Ася Новицкая сказала.
Сержик молчал и смотрел вопросительно. Гай объяснил:
— Про бабу Кеану мне тоже Ася сказала. Потому что мы про бюст заговорили. Ну, про тот деревянный портрет офицера, что у нее стоит. Знаешь?
— Знаю, конечно...— Сержик по-прежнему смотрел недоуменно. И, кажется, слегка насторожился. Может, решил, как и баба Ксана, что речь пойдет о музее? — А чего он тебе, этот бюст?..
— Да он как раз не «этот»,— вздохнул Гай.— Я думал, что он с «Надежды», которой Крузенштерн командовал... Это давняя история, про одного лейтенанта и его бюст... Я подумал: а вдруг это тот самый? А баба Ксана говорит, что нет. Что это какой-то севастопольский герой... И что его друг ее сына вырезал...
— Ну да ,— сказал Сержик, словно спрашивал: «Что здесь удивительного?»
— А кто этот офицер? Не знаешь?
— Знаю, конечно. Лев Толстой.
Т ай изумленно заморгал. Сержик засмеялся:
— Это не тогда Лев Толстой, когда он с бородой, старый, а раньше. Когда он здесь на бастионах воевал. Ты, что ли, не слышал про это?
Гай, конечно, слышал и читал. И памятник Толстому видел на Четвертом бастионе — черный камень с белым барельефом. И сейчас понял, что барельеф и бюст похожи. И еще вспомнил портрет молодого Толстого в книге «Севастопольские рассказы». Можно было бы сразу догадаться...
«Или что? Ты все-таки надеялся, что это по правде Алабышев?» — с хмурым ехидством спросил себя Гай.

Сержик сказал, словно извиняясь:
— Вообще-то сходство там, наверно, не очень хорошее. Не художник ведь делал.
— Нет, хорошее. Теперь я понял,— вздохнул Гай.— Просто до этого я о другом думал... А баба Ксана почему не знает, что это Лев Толстой?
— Ей говорили, да она не помнит. Старая ведь уже... А потом и говорить не стали. Пусть думает, что Гриша...
«Конечно, пусть...» — мысленно согласился Гай. И сказал:
— А она мне совсем не показалась злой... баба Ксана... Наоборот...
Сержик тихо улыбнулся:
— А она и есть наоборот. Просто она притворяется сердитой. Чтобы судьбу обмануть,
— Зачем?
Сержик опять глянул доверчиво.
— Ну, понимаешь, она же суеверная. Потому что возраст... Ей кажется, будто за ней кто-то невидимый следит, навредить хочет. И если она кого-то сильно полюбит, этот невидимка может тому человеку зло сделать... Или совсем погубить, как Гришу.
— Кто? Бог, что ли? — смущенно спросил Гай.
— Да нет. Она говорит, что бог-то как раз добрый... Пока церковь на Большой Морской работала, она туда каждую неделю ходила. А сейчас в другую ходит, на кладбище... Но она говорит, что бог не может каждого от злой судьбы защитить, людей-то вон сколько... Вот она и притворяется, чтобы горе отвести. Чуть что — сразу меня веником или рушником: «Ах ты злодий, я ж тебя зараз!..» — Сержик засмеялся, но сразу замолчал и вдруг сказал полушепотом:— А если думает, что сплю, сядет рядом и волосы мои трогает. Шепчет что-то... Мне тогда ее жалко...
Гай робко кивнул: «Понимаю...»
Сержик негромко проговорил:
— Что прабабушка, что бабушка, не все ли равно? Отец ее мамой зовет, хотя на самом деле внук.
Она его вырастила...
— Ага, она говорила...
Разговор угас на печальной ноте, и Сержик, видимо, ощутил неловкость. Встряхнулся, сказал весело:
— А иногда она и в самом деле так рассердится, что ой-ей! Тогда из-за гранаты на меня вон как напустилась: «Чтоб тебя с этой страхилатиной поганой дома не было!» Я и пошел куда глаза глядят... Аську встретил — и с ней в Херсонес: она к деду, а я так... А там Руслан, мы с ним раньше вместе учились...
— Рыжий такой?
— Да... Говорит: «Играть с нами будешь? Иди в засаду». Граната сперва в сумке у Аськи была, потом я ее с собой в укрытие взял, незаметно... А потом она — фью! — бабе Ксане на радость... И куда провалилась? — Сержик забавно развел руками.
Вот и настал наконец этот момент. Гай коротко вздохнул и сказал решительно:
— Я знаю, где твоя граната.
Сержик удивился. Так же, как в тот раз, когда услышал о «прабабушке». Смешно замигал, рот округлился.
— Ее не там искали,— сказал Гай.— Она попала под большой камень, там такая яма, вроде норы... Выше по склону...
— А сейчас она где?
— Наверно, и сейчас там. Куда она денется? — хмуро сказал Гай.— Там незаметно...
— А почему ты не достал?
— Ну, а куда я с ней?.. Я ее. не сразу нашел, ребят уже не было... А больше я туда не ездил, закрутился...
Сержик рассеянно кивнул.
Гай виновато проговорил:
— Я тебя потом искал, чтобы сказать. А ты уехал.
Сержик ничего не ответил. В его молчании Гаю почудилось недоверие. Гай предложил торопливо:
— Давай съездим, я покажу, где она... Или сам привезу, если хочешь.
Сержик с сопеньем натягивал подсохшие гольфы. И вдруг сказал:
— Да ну ее... Пусть лежит.
— Как? — удивился и не поверил Гай.
— Да ну ее... Это сперва с ней интересно, а потом не знаешь, что делать.
— Как что... Играть,— неуверенно сказал Гай.
Сержик мотнул головой.
— С ней трудно играется. Она почти настоящая.
У всех оружие деревянное, а она такая... все только на нее и смотрят. Получается, будто ты сильнее всех, если такая граната...
Он сказал то, что Гай чувствовал еще в Херсонесе. Но Гай тогда и подумать не мог, что у Пулеметчика такие же мысли.
Сержик нехотя объяснил:
— Если настоящая война, там все настоящее.
А если игра, все должно быть игрушечное, а то нечестно...
— Значит, тебе ее совсем не надо? — недоверчиво спросил Гай.
— Пусть лежит... Бабе Ксане спокойнее... А если хочешь, бери ее себе!
— Нет! — быстро сказал Гай.
Сержик не удивился.
— Ну, нет так нет.— И повторил: — Пусть лежит...
— Но ты же говорил, что это подарок,— напомнил Гай.
— Ну и что? Это такой подарок... просто довесок. Андрей мне вообще-то самострел подарил с резиной, а про нее сказал: «Ладно, забирай и ее заодно, если надо...»
Сержик обулся, встал, весело потопал.
— Сырые еще. Ладно, сойдет...
«Вот и все»,— сказал себе Гай. Глупая история с гранатой кончилась.
Но облегчения Гай не почувствовал. Черная дробина по-прежнему шевелилась в нем. И Гай знал, почему.
Этому городу, морю, «Крузенштерну» — всему, что было вокруг — нужен был другой Гай. Острову капитана Гая нужен был другой Гай. И самому Гаю нужен был другой Гай. Честный до конца.
А если есть в душе хоть капля обмана, так и будешь смотреть на всех с тайной опаской, со скрытой виноватостью. И остров будет исчезать или тонуть за горизонтом раньше, чем к нему подплывешь.
«Но не все ли теперь равно? Ведь главное-то я сказал!» — огрызнулся на себя Гай.
— Ты где живешь? — спросил Сержик.
— Рядом с Асей...
— Я и не знал. Тогда пошли? Нам по пути.
— Мне в школу надо...
Гай скомканно рассказал о стычке с учительницей, а заодно и почему нельзя стричься, и откуда он приехал; и что сейчас надо попасть в школу, потому что Ася, наверно, беспокоится: куда он девался? И два ее учебника у него в портфеле...
— Вот это да...— выдохнул Сержик.— Значит, мы тебя в кино увидим?
— Ну... наверно. Если получится,
— Жалко,— вдруг сказал он.
— Что жалко? — испуганно спросил Гай.
— Да я не про кино. Жалко, что скоро уедешь.— Сержик посмотрел на Гая ясно и улыбчиво.
И тогда, словно шагая с высокого берега, Гай сказал:
— Сержик, ты меня прости...
Глаза у Сержика сделались большими от изумления.
— Я наврал, что случайно нашел гранату,— выдавил Гай, глядя в землю и глотая стыд, как горячий кисель.— Я сразу видел, куда она упала... Я думал: никто не знает, ну и я... в общем, думал: возьму себе потом...
Гай понимал, какой он сейчас жалкий, растрепанный, красный, несмотря на загар. Чувствовал себя пришибленным и маленьким перед пятиклассником Сержиком, который ему чуть выше плеча, но у которого бесстрашная и чистая душа.
Ох как тошно... И все-таки вместе с этой мукой он испытывал облегчение. Словно разбил стекло в душной комнате.
Гай заставил себя, поднять глаза. Сержик смотрел растерянно. Так, словно это он, а не Гай виноват. И сказал скомканно:
— Да чего... Да хоть это с кем бывает. Я один раз тоже, когда моторчик у Андрея увидел... А после...— Он тряхнул головой, сделался спокойнее и строже, утешил Гая: — Не надо про нее... Ты же не взял.
Щеки у Гая все еще горели. Но вздохнул он так, словно вынырнул из глубины. Прошептал:
— Не взял, конечно... Это я сперва...
Сержик вдруг обрадованно взметнул ресницы:
— Послушай! Но раз тебе ее надо, то возьми! Все равно она там без дела валяется.
— Да нет же! Я тогда... ну, просто дурак был. Не надо мне ее сейчас. .
Сейчас ему надо было другое: чтобы Сержик не затаил обиды.
Однако Сержик теперь смотрел непонятно. И сказал нехотя:
— Не надо так не надо... Я пойду тогда... А ты тоже иди, второй урок уже, наверно, кончается.
Отчуждение прошло между ними, как тень пасмурного облака. ,
— Ага... Пока...— потерянно отозвался Гай.
И они разошлись.
Гай медленно шел к школе и нес в себе ощущение потери, нес свою печаль. И все-таки он ни о чем не жалел. Он знал, что похожая на крошечную гранату дробина больше не станет его тревожить.
И еще одно грело Гая. Легонько грело, как солнечный зайчик. Воспоминание, как он мчался на помощь Сержику к водостоку. Гай не успел, но это не его вина. Он ни одного мига не сдерживал себя, рвался изо всех сил. И если бы смыло Сержика или того пацаненка, он, Гай, ни секунды не думая, ринулся бы в прибой. Он знал это тогда и помнил теперь. И шаги его понемногу делались крепче...
...— Эй!
Гай не оглянулся. Мало ли кого окликают на улице. Сзади нарастйл частый топот.
— Подожди! Миша!.. Гаймуратов!
Сержик догонял его, трепеща своим летучим пиджачком.
Откуда он знает имя? Ах, да! Из разговора с милиционером.
Сержик остановился, часто дыша.
— Я... забыл спросить... У тебя сколько уроков?
— Да кто их знает! — поспешно сказал Гай.— Такое бестолковое расписание...
— А ты... может, придешь к нам вечером, а?
— Я? Ладно!.. Если надо... Если хочешь,..
Ветер все шумел, гнал по стенам, по асфальту летучие солнечные лоскутья. Веселый такой ветер. Просто смеяться хотелось.
Сержик пнул подкатившийся под ногу каштан, и они с Гаем смотрели, как колючий шарик прыгает по тротуару.
Потом Сержик посмотрел на Гая:
— Та история... про лейтенанта и про бюст... Я так ничего и не понял. Расскажешь?

Остров
Голос Карбенева:
— Внимание — камера!
Голос Ревского:
— Гай... давай!
Гай взлетает на планшир, прыгает на первую ступеньку вант. И пошел наверх! Легкий, радостный, дождавшийся своего часа...
Гай босиком. В башмаках с пряжками оказалось тяжело и неловко. А широкие планки вовсе и не режут ноги. Правда пришлось утром подставить гримерше тете Рае свои ступни для крема номер пять, но, взвизгивая и обмирая от щекотки, Гай выдержал эту пытку. Ради искусства...
На двенадцатой ступеньке Гай остановился. Ветер дует ему в затылок и правую щеку, треплет и путает волосы, полощет алую голландку, закидывает на голову белый воротник.
Паруса — над Гаем и вокруг него. Всюду. Громадные. Золотисто-белые на солнце и голубые в тени. Туго и круто выгнутые, они кажутся твердыми, как фарфор: щелкни пальцем — и зазвенят.
Судно идет с креном на левый борт. Сзади и сбоку его пытаются догнать зеленовато-синие волны, кое-где на них вспыхивает пена. Волны не очень большие, стальную четырехмачтовую громаду им не раскачать. Но рассекая воду, гулкий стометровый корпус винджаммера ровно вздрагивает и ощутимо звенит. Басовито-струнным гудением отзывается такелаж. Плетеная сталь вантовых тросов дрожит, как натянутые мышцы, и это напряженно-радостное дрожание передается Гаю...
С борта вынесена ажурная стрела крана с площадкой для оператора. У камеры сам Карбенев. Темно-синий выпуклый объектив издалека нацелен на Гая.
— Гай, давай!
Держась за трос одной рукой, Гай вытягивается вперед (ух и ветер!). В синеве и солнце встают далекие желтые берега. На них — блестки белых домов.
— Остров!
Гай оборачивается. Ветер откидывает назад волосы, хлопает воротником. И Гай кричит опять — тем, кто на палубе:
— Вижу остров!
...В море они ушли накануне, под вечер. Когда махина «Крузенштерна», постукивая машиной, выбралась за боны, солнце уже скатывалось к горизонту. Слева тянулся изрезанный бухтами Гераклейский берег. Издалека его желто-полосатые обрывы казались невысокими. Оранжевыми маячками вспыхивали от закатных лучей стекла. Медленно двигались красные огоньки Лукулльского створа. Если свернуть на них, когда они окажутся друг над другом, выйдешь прямо к центру Херсонеса... Но «Крузенштерн», конечно, никуда не сворачивал, шел в открытое море.
Закат разукрасил море разноцветными зигзагами. Носились темные чайки. Наступал «режим» — короткое время ясных сумерек, в которых операторы снимают ночные сцены. Зашипели, засияли голубым светом юпитеры. Началась съемка сцены «Рассказ Битт-Боя». Лоцман Битт-Бой по прозвищу «Приносящий счастье» рассказывал морякам о далеком счастливом острове. Он взялся привести «Фелицату» к этому острову. И никто не знал — какой ценой! Никто пока не ведал, что Битт-Бой смертельно болен и самому ему на этом острове не жить...
В толпе матросов, окружавших Битт-Боя, снялся и Гай...
Когда почти стемнело, «Крузенштерн» ошвартовался у пятимильной бочки — громадной плавучей цистерны, поставленной на мертвый якорь в пяти милях от Херсонесского мыса. Курсанты шепотом поговаривали, что капитан нервничал: боялся, что в темноте бочку не отыщут и придется всю ночь лежать в дрейфе. Ну., ничего, нашли. Стали. «Крузенштерн» засветил якорные огни.
Молодой месяц («звонкий и рогатый») повис над морем и отразился неяркой желтой цепочкой. Далекий Севастополь сквозь дымку светил переливчатыми огоньками — уличными, корабельными, маячными. Они дрожали на горизонте, как блестки, как светлая пыль. А в южной части темного моря разгоралась, затухала и вспыхивала опять электрическая звезда Херсонесского маяка.
Включили магнитофон. Знакомая песня — «Опускается ночь все чернее и злей, но звезду в тучах выбрал секстан» — разнеслась из динамика над тихим морем. Хорошая песня, сурово-печальная и смелая. Гай ее запомнит навсегда. Но сейчас ночь была совсем не зловещая, звезды светили ясно и по-доброму. И, наверно, поэтому песня угасла, словно кто-то плавно повернул до ноля регулятор громкости.
Большая компания молодых актеров и курсантов собралась на корме. Светил фонарь. Иза взяла гитару. Кто-то попросил:
— Давай «Апрельскую»...
Иза тронула струны и запела задумчиво и чисто:
...А по Москве горят костры —
Сжигают старый мусор.
И дым плывет по пустырям
Такой же, как в лесу...
Я дом ищу, где он живет —
Мальчишка темнорусый.
Он не пришел — и я ношу
Тревогу на весу...
Песня была, наверно, хорошая, мотив красивый. Но Гай слушал с досадой: тут ночь в почти открытом море, палуба, дальний маяк, огни проходящего теплохода — и вдруг поют совсем не о том. Костры какие-то, улицы сухопутные, свидания...
А гитара неторопливо пересыпала звонкие аккорды, Иза пела:
Скатилось солнце за дома,
Поднялся месяц светлый —
Глядит ка улицы с высот
Светло и озорно.
И вот мальчишка тот идет —
Спокоен он и весел,
Как будто в душу не ронял
Тревожное зерно.
Месяц и сейчас был такой — светлый и немного озорной. И это примирило Гая с песней. Слова про «тревожное зерно» напомнили ему о черной дробинке, но в напоминании не было упрека: Гай с облегчением еще раз подумал, что развязался с этой историей навсегда.
А последний куплет был совсем хороший:
И будет песенка его —
Как огонек в ладонях:
Про корабли, про острова,
Про синий блеск морей...
И летний запах костровой
По переулкам гонит
Врасплох застигнувший Москву
Безоблачный апрель...
Гай понял, что, когда он услышит эту песню снова, будет думать не о Москве, не об апреле и кострах, а вспомнит эту ночь и палубу «Крузенштерна». И мальчишка с огоньком в ладонях, с песенкой о синем блеске морей и островах показался ему похожим не то на Сержика, не то на Юрку Веденеева, хотя Юрка и Сержик друг на друга нисколько не были похожи... А слово «костровой» послышалось Гаю как «островой», хотя такого прилагательного в русском языке, кажется, нет.
...С этими мыслями Гай и пошел спать в курсантский кубрик — там нашли для него свободную койку.
Утро было без единого облачка. У курсантов начались учения. Боцмана кричали в мегафоны раскатистые команды. Ребята умело разбегались по вантам и реям. Гай, заломив назад голову, завороженно следил, как распускаются и обвисают тяжелыми складками паруса... Но складки были неподвижны. Карбенев и Ревский нервничали. Однако второй штурман Бурцев сказал:
— Спокойствие, товарищи, к полудню задует. У нас все по графику.
В самом деле — после одиннадцати часов море взъерошилось, потянул ветер. И не с норд-веста, как ждали, а с зюйд-веста. Лучшего и желать было невозможно. Именно при этом ветре «Крузенштерн» мог идти курсом крутой бакштаг, лучшим для такого парусника, и так, чтобы и солнце оказалось с нужной стороны.
— Брасы и шкоты на левую! Отдать носовой!.
— Гай, давай!
Он снова пружинисто взлетает по вантам. В кино эпизод займет несколько секунд, но надо, чтобы эти секунды запомнились зрителям надолго. Чтобы на экране было все как можно лучше: и высвеченные солнцем ярусы парусины, и мальчишка с разметавшимися на ветру волосами. И радость этого мальчишки, первым заметившего долгожданную землю.
И Гай опять, вцепившись правой рукой в гудящий трос, левую выкидывает вперед:
— Остров! Вижу остров!
Он кричит это друзьям-морякам, себе, небу, морю, желтым берегам, которые вырастают из синевы, распахиваются, как крылья. Городу кричит, который встает над берегами!
Это и есть его остров! Не надо его придумывать! Оказалось, что он — на самом деле. Такой, о котором Гай мечтал: со скалистыми обрывами, старыми крепостями, запутанными улицами и лестницахми, со старинными пушками на бастионах. С тайнами оборонительных башен и подземелий. С суровыми легендами о героях...
Он, этот остров, складывался в сознании Гая, как складывается постепенно из рассыпанных кубиков целая картина. И теперь — вот он, весь! И крик Гая — не для кино. Это его настоящая радость, его открытие:
— Остров! Вижу остров!
Берега все круче, город все ближе — сверкающий, радостный...
Нет, не только радостный. Справа тянется берег, где перемешаны с камнями и землей кровь и кости деда. Впереди, на дальнем склоне, различимы хатки и заборы Артиллерийской слободки, и в одном из домов живет баба Ксана, не дождавшаяся с войны сыновей... Сколько их было — тех, кто здесь полег... Сколько сейчас горя у тех, кто не дождался...
Но город все равно встает светлый, веселый, уверенный в своем праве на радость. И как стальное подтверждение этого права — синеют в глубине бухты эсминцы и крейсера с их ступенчатыми башнями, стволами и решетчатыми парусами локаторов...
Парусник мчится к входу на Северный рейд, и Гай летит над морем. Навстречу городу, навстречу своему Острову.
Навстречу друзьям,
...Они нырнули со скользких, обросших зеленью свай в Артбухте. Разом, втроем. Гай вынырнул первым. Почти сразу за ним — Ася. И лишь через полминуты — Сержик. Он помахал рукой с добычей — большой раковиной-рапаной.
На берегу Сержик ловко подрезал ножичком спайки моллюска, ударил зажатой в ладонях раковиной о колено и вытряхнул мякоть. Выдул из ракушки капли. Прижал к уху:
— Шумит?.. Шумит. Бери, Гай.
— Не я же нашел,— смутился Гай.
— Искали-то вместе! Бери на память!
Потом нашли еще несколько рапан — в основном Сержик, но и Гай нащупал на дне одну, маленькую. По та, первая, от Сержика — дороже всех.
...Когда проводили Сержика до калитки и шли по улице Киянченко, Гай снова приложил большую раковину к уху. И вдруг спросил Асю:
— Ты тогда, в Херсонесе, когда я на дракончика наступил, случайно меня увидела? — И застеснялся, съежил плечи.
Ася помолчала. Сказала шепотом:
— Нет...
Гай больше ничего спросить не посмел.
Ася проговорила с запинкой:
— Я еще там... наверху... Вижу: ты немножко не такой, как все... Мне интересно стало.
— Почему «не такой»?
— Ну, все бегают, гранату ищут, а ты стоишь задумчивый...
Гай стиснул раковину двумя ладонями. Сказал сипло:
— Ася... Я не задумчивый, а скотина был. Я с самого начала знал, где лежит граната. И молчал.
— Ну и правильно молчал.
— Нет, я не потому, что правильно. Я... в общем, я Сержику уже сказал про это... Я думал тогда: раз никто не знает, я ее потом... ну, пускай моей будет...
Он искоса глянул на Асю. Она шла, опустив голову.
— Я свинья, верно?— тихо сказал Гай.
— Не...— вздохнула Ася.— Вы, мальчишки, просто иногда какие-то глупые. Все запутаете и сами мучаетесь.
И уж потом только: трах, трах!..
— Что «трах»? — стыдливо удивился Гай.
— Ну, как тот Сережка... Из книжки «Судьба барабанщика».
— А... при чем тут я-то? — испуганно изумился Гай.— Я же в шпионов не стрелял.
— Все равно... Ты мне сразу показался на него похожим.
— На Барабанщика? Ну, ты даешь...
Негромко, но строго Ася сказала:
— Ты меня спросил, я ответила. Честно. Не смейся...
— Я смеюсь, что ли...— пробормотал он.
— ...А потом я иду по берегу, вижу — ты сидишь, за ногу держишься...
— Ага, «сидишь»,— усмехнулся Гай.— Катался и корчился... Если бы не ты, наверно, помер бы.
— Ну уж...— усмехнулась Ася.
Гай сказал:
— Так я и не собрался в Херсонес. А сейчас той компании, наверно, уже нет. Кто разъехался, кому просто некогда — уроки... Хотя бы Артура встретить.
...С Артуром он так и не встретился. Зато однажды они увидели «ушастого воробышка» Вовку.
Гай, Сержик и Ася шли по Матросскому бульвару. За памятником Казарскому — каменной пирамидой с бронзовым древнегреческим кораблем — аллея вела к фонтану. На краю круглого бассейна и сидел Вовка. Он смотрел на каменного мальчишку в бескозырке. Мальчишка стоял на валуне посреди бассейна и, наклонившись, собирался пустить в воду модель крейсера.
— Вовчик!— обрадовался Гай.
Воробышек не удивился. Коричневыми круглыми глазами глянул на всех троих по очереди. Спросил:
— Как вы думаете, они кусачие? — И показал на воду. Среди плоских плавучих листьев видны были золотисто-красные рыбки. Даже не рыбки — рыбы. Они двигались медленно и уверенно.
— С чего им кусаться? Не пираньи ведь какие-нибудь,— сказал Сержик.— А тебе-то что?
Вовка кивнул на каменного мальчика:
— Мне к нему надо.
— Зачем? — удивился Гай.
Вовка подумал и пока'зал маленький пластмассовый компас.
— Хочу ему вот это... на руку...
— Зачем? — удивился теперь Сержик.
Вовка насупился. Спрятал компас в кулаке. Гай стряхнул сандалеты,
— Садись.
Воробышек молча и благодарно уселся у него на закорках. И Гай понес его к центру бассейна. Мысль о том, что рыбы могут противно ткнуться губастыми мордами в ноги, заставляла поеживаться. Но все-таки Гай решительно шагал, раздвигая коленями листья. Потому что ушастому воробышку Вовке, видимо, очень нужно было подарить каменному мальчишке свой компас. Может быть, Вовка знал, что этот мальчик — заколдованный и по ночам оживает и пускает свой кораблик в бассейн. Может, это был Вовкин друг. Может — житель какой-то сказочной страны или Вовкиного острова. Потому что очень даже возможно, что у Вовки тоже есть свой остров.
...Наверно, у всякого человека есть Остров, У каждого свой. У одного настоящий, у другого придуманный, но все равно он есть. У кого-то — целый город, а у кого-то — просто уголок в душе или лужайка в городском сквере за непролазными кустами акации. Или прочитанная в детстве книжка. Или сказка, которую сочинил сам...
Остров — это место, где человек может быть радостен и тревожен, счастлив и несчастен, но даже в тревогах и печали на Острове все честно и ясно. И самому хочется быть чистым душой, чтобы Остров, который ты открыл, принял тебя...
И у Аси есть Остров... Может быть, это книжка «Судьба барабанщика»?
И у Сержика есть... Какой? Гай не знает. На чужой Остров не высадишься непрошеным гостем. И не всякого позовешь на свой. А может быть, и не надо? Вот шагают рядом Ася и Сержик и не знают, что они — жители Острова капитана Гая. Ну и пусть не знают. Главное, что они есть.
И может, для Юрки Веденеева Гай— тоже островитянин. Может быть, речной обрыв с кривым тополем и подвешенным к нему канатом с обручем — это берег Острова, лежащего в дальнем море? Там, на обрыве, Гай и познакомился с Юркой. Юрка ложился грудью внутри обруча, отталкивался и летел по широкой дуге в пустоте, над рекой, которая глубоко внизу кружила желтую воду. Летел, пока сила тяжести не приносила его назад на кромку берега... Гай вышел из-за другого тополя и смотрел с завистью и удовольствием на отчаянного мальчишку в разодранной на боку ковбойке. А тот, растрепанный и веселый, приземлился рядом и не оттолкнул Гая взглядом, не насупился, не сказал «чё зыришь?» Улыбнулся, как знакомому:
— Хочешь полетать?
И Гай выдохнул испуганно и благодарно:
— Хочу...
...Юрке Гай все-таки расскажет про свой Остров. Не так, как в прошлый раз — стесняясь и глупо хихикая, а серьезно и подробно. Про нынешний Остров расскажет, про все, что здесь было. Про то, как перемешиваются иногда жизнь и сказка, радость и печаль, прошлое и теперешнее время. Про синие от моря и горячие от солнца дни. И может быть, Юрка почувствует все это. Даже обязательно почувствует. И они словно возьмутся за руки и вместе прыгнут на твердый песок из подошедшей к Острову шлюпки...
— Вижу остров!
Потом Гай будет кричать это с тысяч экранов...
Когда-нибудь зимой в Среднекамске появятся разноцветные афиши — «Корабли в Лиссе». И мальчишки в классе будут хлопать Гая по плечу, пряча зависть за насмешливым одобрением, а девчонки переглядываться и таращить на него глаза. И Алла Григорьевна, учительница по литературе, проговорит медовым голосом (она умеет так, если хочет!): «Я думаю, Гаймуратов расскажет нам на классном часе об участии в съемках этого замечательного фильма...» И Гай, наверно, расскажет. О «Крузенштерне», об артистах, об оружейнике Косте. Но расскажет, конечно, не как об Острове. О нем — только Юрке. В хорошую минуту...
Барк вышел на Инкерманский створ и убрал паруса. Начал вдвигаться, стуча машиной, в бухту. Казалось, весь город смотрит, как движется мимо высоких берегов, белых зданий, маяков и старых фортов винджаммер с поднебесными мачтами.
Через полчаса «Крузенштерн» встал у бочки против Голландии. Еще не закончили швартовку, как подлетел к борту взмыленный катерок под гидрографическим флагом. С него что-то решительно прокричали в рупор. И понеслось по палубам:
— Гай!.. За Гаем приехали!,. Мишу Гаймуратова к трапу!
На борт поднялся незнакомый парень в морской куртке без нашивок. Гай подбежал — весь в тревоге: что случилось?
— Письмо тебе от Нечаева. Собирайся.
Гай развернул сложенный вчетверо листок.
«Гай! Переменились планы. Завтра выходим на испытания. Это неожиданно и срочно. Тебе — сегодня вечером на самолет, иначе нельзя. Гай, торопись...»
Он не удивился. В глубине души он даже предчувствовал что-то такое... На Острове не живут долго. К нему долго плывут, а когда он открыт — сказка быстро катится к концу.
Потом будешь вспоминать Остров всю жизнь, будешь снова стремиться к нему и, может быть, приплывешь еще не раз. Но это если и будет — потом.
С радостью, но без прежнего счастья открытия. Грустная эта догадка тоже шевельнулась у Гая.
«А может, и хорошо, что так сразу, без лишней печали»,— мелькнула мысль. И все же Гай растерянно оглянулся на Ревского.
Тот взял письмо.
— Я поеду...— прошептал Гай.
— Да... Нет, подожди! — И Ревский сказал посланцу Толика: — Всего две минуты, прошу вас...
Он отошел, и скоро из динамика разнесся его голос:
— Съемочной группе собраться на спардеке! Михаилу Гаймуратову — на спардек!
...Еще не переодевшихся после съемок артистов Ревский выстроил в шеренгу. Не всех, конечно, а тех, кто оказался поближе. Тех, с кем Гай был уже хорошо знаком. Здесь же оказались Иза, оружейник Костя, Настя и тетя Рая. И сам Карбенев.
— Друзья,— сказал Ревский.— Гая увозят. Сегодня он улетает домой, так повернулась судьба. Слава богу, мы успели снять все, что хотели... Гай нас не забудет, мы его тоже...
— Гип-гип-ура! — гаркнул Витя Храпченко, оттянув на подбородке искусственную бороду.
— ...Гип-гип-ура! Гип-гип-ура! Ура! Ура!-—дружно, вполне по-матросски грянула пестрая шеренга. И Ревский повел Гая вдоль строя, и каждый пожимал Гаю руку, и у него перехватило горло и намокли глаза.
Когда подошли к Насте, Гай шепотом сказал:
— Ох, надо ведь сдать...-— Он потянул через голову алую блузу.
— Оставь,— сказала Настя.— Как-нибудь спишем. Пускай будет на память.
Иза дала Гаю сверток с фотоснимками и так хлопнула по плечу, что в ушах словно струны отозвались! «А по Москве горят костры...» — почему-то вспомнил Гай и слабо улыбнулся...
Уже у трапа Гая остановил Ауниньш. Протянул папку.
— Здесь вымпел и снимки «Крузенштерна». От команды... Может, когда-нибудь придешь на «Крузенштерн» капитаном. А? — Он строго пожал Гаю руку, а потом по-мальчишечьи подмигнул.
Катер помчался не к Графской пристани, а свернул в Южную бухту. Она, как улица домами, была с обеих сторон заставлена судами всех размеров, типов и расцветок. Проскочив у кормы с названием «Стрелец» и синим флагом гидрографов, катер закачался у белого борта.
На палубе Гая встретил Толик. Слегка насупленный, весь в своих заботах, для которых Гай был только помехой. Однако улыбнулся:
— Какой ты живописный... Ну вот, Майк, так получилось, мы сами не ждали... Знаешь, каких трудов стоило сменить опять твой билет! Пришлось просить броню в горкоме...
Гай сумрачно сказал:
— Если самолет вечером, чё уж так горячку-то гнать...
— Вылет в двадцать ноль-ноль, за час надо быть на регистрации, два часа ехать до аэропорта. Билет на автобус еле-еле достал, везде очереди. Автобус отходит без десяти пять. Сейчас пойдем собираться... А ночью будешь уже дома. Я и маме позвонил, чтобы встретила.
А ведь правда — совсем скоро он будет дома!
И Гай коротко и шумно вздохнул — от толчка радости. Он понял, как отчаянно соскучился по маме, по деду, по бабушке, по Галке (и по отцу, конечно, тоже, но до него так легко не долетишь). И просто по дому соскучился, по своей улице, где сейчас пахнет палым тополиным листом. По своей школе с ее веселой толкотней, с запахом мокрых от дождя курток в раздевалке, с окликами: «Гай, привет! Гай, тебя Веденеев искал!» По сентябрьскому ветру с реки, по сизым облакам над заречными горизонтами, по ярким гроздьям рябин в скверах и палисадниках.
По Юрке...
Они поднялись по головокружительной лестнице, ведущей от пирса к площади Ушакова. Толик все поглядывал на Гая и наконец спросил:
— Ты так и будешь ходить? В этой романтической хламиде?
— А что? — огрызнулся Гай. Он по-прежнему был в алой матросской блузе, а его рубашка вместе с полотенцем, зубной пастой и прочим имуществом лежала в портфеле. В Асином портфеле, с которым Гай ходил в школу и с которым вчера отправился на «Крузенштерн». Там же лежали и подаренные фотоснимки.
— Да ничего,— сдержанно сказал Толик.— Просто привлекаешь внимание...
— Жалко, что ли?
— Не жалко... Гай, ты будто считаешь, что это я виноват, что у нас завтра срочный выход... .
— Не считаю. Даже хорошо, что так получилось. Сразу...
— Вот и я думаю, что хорошо.
— Но я не успел,— сказал Гай.
— Что? Сняться?
— Нет... Вообще... Толик, отпусти меня на два часа! К четырем я буду дома как штык! Честное слово!
Он теперь понимал, чего ему не хватило. Попрощаться с Херсонесом! Ведь именно с тех мест началась его любовь к этой земле, к этому городу. Будто именно там он впервые высадился на Остров,
— Толик, я съезжу в Херсонес... А?
— Ох, не нравится мне это,— честно сказал Толик.
— Я знаю. Ты будешь смотреть на часы и нервничать. Будешь думать: не случилось ли чего в последний момент. Да?
— Видишь, ты понимаешь...
— Но ты ведь тоже понимаешь . Мне правда надо. Чтобы последний раз... Когда я еще здесь окажусь?
Гай все больше чувствовал, как отчаянно ему это надо. Чтобы потом не тосковать, не чувствовать себя так, словно кого-то забыл или обидел.
Гай хотел даже сказать: «Ты же знаешь, там дедушка». Но это было бы нечестно. Во-первых, не только в дедушке дело. Во-вторых, вообще нельзя об этом, когда что-то просишь.
Но Толик понял и так.
— Я поехал бы с тобой, но у меня прорва дел,— неуверенно сказал он.
— Не надо. Один-то я — бегом!.. Толик, я там никуда не полезу. И даже купаться не буду...
— Давай. Но смотри... .
Гай дернул с себя алую голландку, выхватил из портфеля и натянул рубашку. Портфель и блузу сунул в руки Толику.
— Я — точно к четырем!

Граната
Гай рассчитал, что для Херсонеса у него не меньше часа. Он попрощался со здешними местами без суеты. От остатков башни на мысу у Песочной бухты он прошел через весь заповедник — то галечными пляжами и обрывами, то среди развалин.
Ветер стих, день стоял нежаркий, но солнечный, летали бабочки. Было пустынно. Никого из, ребят Гай, конечно, не встретил и, по правде говоря, не жалел об этом: что, кроме грусти, принес бы короткий разговор перед расставанием?
Гай гладил ступени древнего театра, пористые камни крепостных стен, теплый мрамор колонн. Сунул в нагрудный карман желтое созвездие сурепки и пыльно-синий цветок цикория — чтобы засушить потом в книжке. У одинокой колонны среди низкорослого терновника Гай стоял минуты три — смотрел, как бегает вверх-вниз по отвесному мрамору ящерка-геккон, и не первый раз удивлялся: как она держится на гладкой вертикали?
У полукруглого гнезда берегового орудия Гай стоял дольше. Винтовые штыри, на которых когда-то крепился орудийный станок, ржаво темнели на бетонном дне. Из трещин росла трава. Гай подумал, что в сорок втором году это гнездо на скальной круче (из которого торчал тогда длинный ствол корабельной пушки) видел, наверно, не раз политрук Нечаев.
В гнезде на темном бетоне стенки темнели ровные крупные буквы: «Прощай, дружище Севастополь! Мы дети «Потемкина», внуки Петра. Ревком «Краб». Это написали коричневой масляной краской студенты-археологи еще в позапрошлом году (Славка, сын профессора, тогда тоже был с ними). Гай видел надпись не первый раз. Раньше он всегда испытывал досаду: мало ли кто чей внук, зачем краской-то ляпать там, где люди воевали? И Севастополь никакой не «дружище», он просто Севастополь. Чего его по плечу похлопывать?.. Но сейчас Гаю почудилась в словах на бетоне ласковая грусть прощания...
Гай дошагал до западногр мыса Карантинной бухты, прошел по ее обрывистому берегу и вернулся к колоколу. Гладким камешком бросил в зелено-черный узорчатый обод. Побитый осколками колокол прощально погудел мальчишке...
Гай вздохнул и спустился на пляж, где когда-то наступил на дракончика и познакомился с Асей. Мелкая волна с шорохом накатывалась на гальку, оставляя пузырчатую пену. Гай вобрал в себя запах влажных скал и водорослей, сел на корточки, попересыпал из ладони в ладонь мокрые камешки. Заметил косточку и осторожно положил всю горсть...
Потом Гай скинул сандалеты. Скользя по камням и усмехаясь собственной робости (а вдруг опять дракончик?), он по щиколотку вошел в воду. Он обещал не купаться, но вот так-то можно попрощаться с морем...
Вода плавно подкатила, поднялась до колен и, отступая, потянула Гая за собой. Не уезжай, мол, останься.
«Нельзя»,— вздохнул Гай. Вышел на берег. Надел сандалеты на мокрые ступни. Поднялся по бетонной лестнице на обрыв. И... сделал то, чего не хотел. О чем старался даже не думать. Пошел на бугор у серой разваленной стенки, встал на колени у кубического камня, сунул руку в темную щель...
Граната была, конечно, там. Тяжелая, рубчатая, прохладная, она легла в ладонь так ловко, будто все дни ждала Гая.
Он достал ее. Была граната все такая же — новенькая, черно-блестящая, словно только что с военного склада. Гай дернул кольцо, послушал шипящее дребезжание пружинки. Поставил чеку на место, покачал гранату — словно побаюкал.
И понял, что положить ее обратно — ну, просто выше сил.
Во-первых, словно сама граната просила: «Не надо! Не хочу туда в темноту!» Во-вторых, Гай почувствовал, какая она уверенно-грозная, хотя и без начинки. Увесистая, почти настоящая, она вливала в ладонь ощущение боевой мощи. Была она... да, красивая! В смертельном оружии тоже есть своя красота.
Юрка ошалел бы от такого подарка...
Сержик прав, играть лимонкой не станешь. Но показать в классе... Все ребята губы развесили бы... А потом, когда она Юрке надоест, самое правильное дело — отдать ее в школьный музей. Положили бы под стекло, табличку бы сделали: «Дар ученика 6-го кл. «А» Михаила Гаймуратова». То есть «Михаила Гаймуратова и Юрия Веденеева»...
«Нет уж,— сказал себе Гай.— Ведь решили: пусть лежит...»
Но Сержик сказал еще: «Если хочешь — бери...» Он же сам это предложил!
«И я же не для себя. Я для Юрки...»
Совесть шепнула Гаю, что если для Юрки — это немного и для себя.
«Ну и что? Я же не без спросу! Сейчас зайду к Сержику и скажу: «Можно, я возьму, как ты говорил? Я ее подарить хочу... А если нельзя — вот она, делай с ней что хочешь...»
Гай понимал, что это беспроигрышный вариант. Конечно, Сержик скажет: «Бери». Будет, пожалуй, немного неловко, но зато — честно. И никакие щипки совести Гая тревожить не станут. Фиг ей! Он все сделает открыто, без капельки обмана!
И было непонятно, почему шевельнулось в душе сомнение. Словно шепоток на ухо: «Ох, Гай, не надо...» И почему он, выпрямляясь, оглянулся с опаской?
Наверно, это была просто память о прежней стыдливой боязни—.той, что жила в Гае, пока он не признался Сержику.
А теперь-то что?
....Гай понимал — такую игрушку в автобусе открыто не повезешь. Среди камней он подобрал обрывок старой газеты, завернул лимонку в желтую ломкую бумагу.
Потом посмотрел на море. Оно было ясным и чисто-синим. И все вокруг было спокойно-ласковым. Ни в чем Гай не уловил упрека. И черная дробинка, которой боялся Гай, не шевелилась в душе. Гай с облегчением расправил плечи. Торопливо пошел к главным воротам..,
Чтобы заскочить к Сержику по пути, Гай вышел из автобуса на улице Галины Петровой. Переулки и дворики Артиллерийской слободки террасами громоздились на склоне холма. Гай тропинками и лесенками взбежал к «Восьмому марта».
И сразу увидел бабу Кеану.
Она шла, огибая растущие посреди каменистой дороги кусты с бордовыми головками. Высокая, сутулая, с длинным своим посохом. Смотрела прямо перед собой.
— Здрасте, баба Ксана...— Гай на всякий случай спрятал за спину завернутую лимонку.
Баба Ксана глянула из коричневых впадин синими глазами.
— Здравствуй, дитятко. К Сергийке бежишь?
— Ага. Он дома?
— Та ни... Они со школою на Максимову дачу поихалы, до вечеру...
— До свиданья...— растерянно сказал Гай. И подумал: «Ох ты черт...» Но под огорчением шевельнулась тайная радость. От того, что не надо стыдливо объяснять Сержику, что взял гранату... Потом он про все напишет. Даже так напишет: «Если хочешь, я пришлю ее обратно». И в самом деле пришлет, если Сержик ее потребует...
А сейчас, если не взять, то куда ее девать? Не отдавать же бабе Ксане!
Гай посмотрел Сержиковой прабабушке вслед. Она шла вниз по улице все такая же сгорбленная, неторопливая, строгая. Даже сейчас Гай слышал, как постукивает посох: туп-туп-туп... Он вдруг понял, что, скорее всего, видит бабу Кеану последний раз в жизни. Неизвестно, когда он приедет сюда снова. Приедет, конечно, только едва ли прабабушка Пулеметчика тогда будет живая. Сколько ей осталось на этом свете с ее горем, с ее хитро спрятанной любовью к Сержику?..
Гай неожиданно почувствовал те же слезы, что на палубе при сцене «Похороны капитана». Мигая и переглатывая, он смотрел бабе Ксане вслед, пока она не скрылась за угловым домом...
Гай встряхнулся. Надо было спешить. Даже бежать.
Он выскочил на улицу Киянченко, а затем свернул к улице Гусева, в проход с плоским желобом водостока — такой узкий, что разведи руки и упрешься в каменные стены.
Навстречу спускался Толик.
Гай удивленно затормозил.
— Вот это да! Ты здесь... что?
Толик тоже остановился. Шагах в пяти.
— Гуляю. Волнуюсь, тебя дожидаючи. Так и знал, что ты здесь пойдешь, эта щель полюбилась твоей романтической натуре...— Толик усмехнулся. Гаю показалось, что он сердится,
— Я же не опоздал.
— Да нет, все в порядке.. —Толик взглянул на часы— Это я так, нервы... Что это у тебя?
Гай откинул ненужную теперь бумагу, подбросил гранату:
— Вот...
Солнце светило Гаю в спину. Он увидел, как стремительно окаменело лицо Толика. Испугался:
— Да ты что! Она же...
— Не трогай й не шевелись! Замри!
Толик замер и сам — словно боялся, что неосторожным движением погубит Гая, даст ему смертельный толчок.
— Да что ты! — с виноватым смехом сказал Гай.— Она пустая — вот! — Он поднял лимонку за кольцо, чека вырвалась из трубки, граната упала Гаю в ладонь. Он бросил ее Толику: — На, смотри!
И все это было в одну секунду. А в следующую секунду Гай увидел, как освещенный желтым солнцем Толик ловит лимонку, прижимает ее к животу, складывается пополам и, нелепо скорчившись, падает в желоб водостока. И словно вжимается в бетон.
...-—Толик, ну сделай со мной что-нибудь,— всхлипывая попросил Гай.
Они шли, забыв про время, по пустым улицам слободки неизвестно куда. И Толик молчал или неразборчиво говорил, «отстань». Гранату он держал перед собой, крутил иногда трубку запала, трогал колечко. Пожимал плечами.
— Толик...
— Что тебе?
— Отлупи меня, а? — с отчаянием сказал Гай.— Хоть ремнем, хоть чем... Я даже не пикну. Меня никогда дома не лупили, а ты изо всех сил, ладно?
— Зачем?
— Ну... тебе легче будет.
— Дурак,— устало сказал Толик.— Оно и видно, что не лупили.
Гай брел за Толиком чуть в стороне и позади. Смотрел на его худую спину под желтой тенниской, на острые локти, на поросшую короткими волосками шею... Снова и снова вспоминал, как освещенный солнцем Толик в тесной щели прохода сгибается, валится, резко вытягивается в плоской бетонной канаве, закрывая собой лимонку. И снова содрогался, представляя, что пережил Толик за эти секунды... Гай заплакал в голос:
— Я же тебе крикнул, что она пустая!
— Еще и ревет... Он «крикнул». Будто я что-то слышал в такой момент... Поймал, а она шипит... Вот как! — Толик дернул кольцо и поднес лимонку к уху. Казалось, с каким-то болезненным удовольствием.
— Ну, а зачем под себя-то?! — захлебываясь слезами, крикнул Гай.— Кидал бы назад!
— Да? — спросил Толик, и Гаю почудилась нотка горького злорадства.— Там сзади, на улице, бабка и пацанята с трехколесным великом... А впереди ваше сиятельство... И ведь выбрал же место с-стервец. Как труба...
— Ну, откуда я знал, что ты подумаешь... Это же игрушка!
— Это — игрушка ? — Толик повернул к Гаю такое лицо, что разом застыли слезы. Гай прошептал беспомощно:
— Я же крикнул... пустая...
— Сам ты... башка пустая,— вдруг вздохнул Толик.— Иди сюда! — Он выдернул из брючного кармана платок, начал сердито вытирать Гаю лицо.
Гай безнадежно сказал в платок:
— Теперь ты будешь меня ненавидеть всю жизнь.
— Больше мне делать нечего,— огрызнулся Толик. И Гай понял, что ненавидеть Толик не будет. Но и... вообще ничего не будет. Граната все-таки взорвалась, только бесшумно. Толика не убила, но убила его дружбу с Гаем. Развеяла взрывом в черную пыль асе хорошее, что случилось в жизни Гая здесь, в Севастополе.
Отомстила...
И такая тоска взяла Гая, что все в нем выключилось. Не осталось ни капельки сил. Он сел, где стоял,— на плоскую глыбу ракушечника в пыльной траве у тротуара. Уткнулся лбом в колени. Умереть бы...
...— Ну-ка встань! — вдруг крикнул Толик. Прежним голосом, тем, который был у него раньше, до гранаты. Он дернул Гая за воротник.
— Ты мальчишка или нервная барышня? — яростно сказал Толик. Но злость была не на него, не на Гая! Гай уловил это каждым нервом. Злость была, чтобы встряхнуть Гая. А может быть, и самого Толика. Гай вскочил. Украдкой, но уже с надеждой глянул Толику в лицо. Опустил голову и шепотом повторил все то же;
— Кричал ведь... пустая...— И опять всхлипнул.
Толик хлопнул его пальцами по затылку.
— Головая пустая...
— Ага...— выдохнул Гай.
— Где ты взял эту штуку?
Не скрывая ничего, Гай выложил историю с гранатой. От начала до конца. Будто наружу себя вывернул. Толик слушал и порой называл Гая то бестолочью, то олухом.
Они вышли на Катерную и теперь неторопливо шагали вниз. Толик завернул гранату в платок — попадались прохожие. Гай заметил, что кое-кто с удивлением поглядывает на его зареванное лицо, но ему было все равно. Один раз у Гая мелькнула мысль: а не опоздают ли на самолет? Но и это было неважно. Главное, что Толик делался такой, как раньше.
Когда Гай кончил рассказ (и по инерции еще раз всхлипнул), Толик сказал:
— Фокусник... Надавать бы тебе за такие дела...
— Да я же и говорю! — радостно вскинулся Гай.
— Сегодня же уже некогда. Приеду в Среднекамск — займусь.
— Ладно... Толик, а чего мы все идем да идем... Нет, это хорошо, но мы не опоздаем в аэропорт?
— Думаешь, я такой глупый? Я нарочно сказал, что отлет в восемь. На всякий случай. А на самом деле в девять пятнадцать. И автобус не в пять, а в шесть.
— Хитрый...— слабо улыбнулся Гай.
Катерная, сделав плавный поворот, кончилась на восточном берегу Карантинной бухты. Дорога шла над обрывом. Внизу тянулся узкий пляж — маленький, известный лишь местным жителям.
Толик и Гай спустились на песок по головоломной тропинке. Поодаль купались мальчишки, шагах в сорока лежала на вечернем солнышке дама, вблизи никого не было. Толик развернул гранату, сильно размахнулся и швырнул ее в море. Прежде чем плеснуть в тихой воде, лимонка черным зернышком зависла на миг в воздухе — словно точку поставила.
Точку на всей этой истории.
Гай пристыженно и с облегчением вздохнул.
— Иди умойся,— сказал Толик.— Или лучше окунись. Не купался ведь сегодня? Вот и давай на прощанье.
Гай обрадованно и суетливо разделся. Окунуться напоследок в море — это было счастье, хотя и с оттенком грусти. Но главное счастье (тоже с привкусом печали) было в прощении, полученном от Толика.
Гай с разбега врезался в глубину, выдохнул воздух и завис в невесомости. Он старался навсегда впитать в себя бархатисто-прохладное прикосновение морской воды, ее вкус, ее ласковую плотность... Потом он вынырнул, проплыл метров десять вразмашку, лег на спину, увидел над собой маленькое желтое облако, прошитое реактивным следом, вспомнил, что скоро будет там, в небе, на такой же высоте... Резко повернулся и поплыл к берегу.
Накинув рубашку и опасливо поглядывая на дремлющую в отдалении даму, Гай спрятался за Толика и выжал плавки. Толик усмехнулся:
— Ох и обугленный ты. Я лишь сейчас заметил, по сравнению с... нормальным цветом кожи. Раньше еще лапы были светлые, а теперь и они загорели...
— Лапы — крашеные,—- хмуро объяснил Гай.— Все еще не отмылись...
— В аэропорту костюм надень. В Среднекамске всего семь градусов. Мама пальто к самолету принесет.
— Ага... Толик...
— Что?
— Толик... ты меня совеем простил?
— Совеем,— серьезно сказал Толик.— Хватит уж об этом.
— Да, «хватит»... Ты все равно вон какой...
— Какой, интересно?
— Ну... молчаливый.
— Здрасте! Веселиться прикажешь? После всего... И не вздумай никому рассказывать... про все про это.
— Что я, дурак, что ли? То есть дурак, конечно, но не такой уж...
— Это я не хочу выглядеть дураком.
— А ты-то при чем? — изумился Гай.— Ты же наоборот... это...-— он оробел, но все же выговорил: — Подвиг совершил.
— Че-во? — сказал Толик.
Гай струхнул еще больше. Но пролепетал:
— А что ли нет? Ты же не знал... что не по правде...
— Я сейчас, кажется, в самом деле дам тебе по шее.
— Ну, дай,— покорно вздохнул Гай.— А все равно...
— Пошли наверх!
Они молча поднялись по тропинке. С обрыва Гай еще раз глянул на море, на развалины Херсонесского храма на другом берегу. Воздух принимал уже неуловимо-золотистый вечерний оттенок. А может, это золотились волоски непросохших ресниц. Гай видел все словно сквозь искристую дымку: сквозь виноватость и прощение и неуверенность в этом прощении, и сквозь надежду, что все случившееся — не так уж страшно. Море все-таки осталось его морем. Берег — его берегом. И Остров — остался...
— Пошли,— повторил Толик.
Они зашагали по обрыву, потом по Катерной, и Гай наконец набрался смелости:
— Я все же не понимаю,.. Почему ты говоришь, что ты дурак? Ты же не знал...
— Воображаю, как это выглядело со стороны.
Гай вспомнил, что выглядело это страшно. И сказать не посмел. Сказал другое:
— Зато ты единственный...
— Что — единственный?
— Ну... ты только не сердись... Помнишь, ты говорил?
— Не помню... Про что?
— Когда такое... Никто не знает, что человек думает в последние секунды... Ты теперь знаешь.
Гай даже зажмурился, ожидая чего угодно. Однако не жалел о своих словах. Не сказать этого он почему-то не мог.
Толик не ответил. Гай покосился на него. Толик растерянно улыбался. Потом сказал удивленно:
— А я ни о чем не думал.
Гай опасливо и недоверчиво молчал.
— Нет, думал...— тихо проговорил Толик.— Вспомнил... Думал, скорей бы... Да, а потом еще: что же с этим дураком, с Гаем теперь будет? В самом деле...
Гай втянул голову.
— Но никакая «вся жизнь» перед глазами не проносилась,— словно неторопливо размышляя вслух, сообщил
Толик.— Вот еще что. Подумал: «Тасманов же не знает, куда я положил коричневую папку с  последней документацией...» А! Потом вот что: черт, как обидно — перед самыми испытаниями...
— А говоришь «ни о чем»,— вздохнул Гай.
— Хм... А в самом деле, как много, оказывается, можно подумать... за такое время.
...Тех секунд — с тишиной и растерянностью — было две или три. А потом Гай со слезами тряс Толика за плечо, тянул за рубашку, и тот медленно, с непонимающим 'лицом встал на колени. Потом вскочил...
Лучше не вспоминать...
А как — не вспоминать?
Толик сказал будто сам себе:
— Потом еще мысль: значит, судьба...
— Почему? — прошептал Гай.
— «Почему»... Отец — здесь. И про Алабышева сколько раз читал и думал... Все одно к одному... И забыл, дурак, простую истину: история повторяется дважды — сперва как трагедия, потом как фарс. Как пародия то есть...
— Что? — робко переспросил Гай,
— Это еще Маркс сказал...
— Не про тебя ведь он сказал,— буркнул Гай.
— Нет, но это, видимо, общая формула. Применима и к государствам и к отдельным людям... Вообще-то он это про Наполеона сказал. Один был великий, а другой пыжился и подражал ему. И кличка была «Маленький». Хотя ростом он удался не в пример первому Бонапарту... Кстати, это он послал армию под Севастополь.
Гай с минуту шел молча, сердито размышлял о «великом» и «маленьком» Наполеонах. О битве под Бородино и о севастопольских бастионах. Наконец сумрачно возразил:
— Великого мы прогнали с треском. А Маленький-то... все-таки французы взяли тогда Малахов курган...
— Мало ли что... Наполеон Первый тоже сперва Москву взял. Важны не отдельные военные эпизоды, а вообще... Ты что, с Марксом решил поспорить?
— Не с ним, а с тобой... Ты же все сделал правильно, ты не знал... Зато теперь знаешь.
— Ты очень понятно изъясняешься: «Не знал, знаешь»...
Тихо, но упрямо Гай сказал:
— Ты зна ешь, что можешь такое... если надо...
Толик посмотрел удивленно. Потом усмехнулся:
— Вряд ли... Наверно, каждый раз человек это решает заново... И послушай, дорогой, хватит об этом, а? Если без конца переживать, рехнуться можно. А у меня завтра дел — во! — Он ладонью провел над макушкой.
— Ладно,— неуверенно сказал Гай.
— И не терзайся, как старый грешник пред вратами ада. Мы оба хороши... Если хочешь знать, я тебе даже благодарен.
Это была, кажется, неправда. Но Гай обрадовался такой неправде — понял, что Толик опять прощает и жалеет его.
— Почему благодарен?
— Раз ты мне такое устроил... Я будто смерть обманул. Значит, буду теперь жить до ста лет.
— Да? — повеселел Гай.
— Да.
— Ну, смотри!
— Ну, смотрю...

Обратный билет
Через четыре часа Гай сидел в ровно гудящем самолете. В темном иллюминаторе слабо светился серебристый край крыла. По нему равномерно пролетали отблески рубиновых сигнальных вспышек. Рядом с Гаем посапывал сосед — лысоватый добродушный инженер, которого Толик попросил в аэропорту «присмотреть за братцем». Ровно светились плафоны, бесшумно и с улыбкой двигалась между креслами стюардесса... Раньше, когда приходилось летать, у Гая порой вертелась боязливая мысль: «Не случилось бы чего с самолетом...» Но сейчас было так уютно, что Гай чувствовал себя полностью спокойным.
Как всегда бывает в середине дороги, мысли ходили туда-сюда. То к дому, куда Гай мчался со скоростью звука, то назад — к Севастополю и «Крузенштерну». О доме думалось, конечно, с радостью, о Севастополе — с грустью. Радость была спокойная, потому что дом — это то, чего у Гая впереди будет много. Это — надолго. Печаль тоже была спокойная, потому что Гай знал: все, что было хорошего, с ним останется навсегда. Жить на Острове постоянно нельзя, но вспоминать его можно все время. И как вспомнишь — он словно опять рядом. А грустно — потому что все-таки не совсем рядом. Не перегнешься через каменный забор, не крикнешь в полуоткрытую дверь дома: «Ася!..» .
...Асю перед отъездом он так и не увидел; Когда они с Толиком пришли домой, оказалось, что Ася отправилась за братишкой в детский сад. А ждать было уже нельзя. Времени оставалось только чтобы подхватить чемодан — и на автостанцию.
«А может, и к лучшему»,— опять подумал Толик со смесью горечи и облегчения, Он боялся прощания. Догадывался, что оба станут неловко молчать или говорить неважные, ничего не значащие слова. «Может, и к лучшему...»
— Я ей все объясню,— пообещал Толик.— А ты потом напишешь.
— Ага.
На автостанции случилась неприятность. Толик растерянно зашарил по карманам:
— Черт... Этого еще не хватало...
— Что? .
— Билеты...— Толик, роняя пятаки, расческу, записную книжку, вывернул карманы.
— Потерял? — испугался Гай..
Толик сердито сопел.
— У тебя дурацкая привычка таскать деньги и документы в карманах штанов,— в сердцах сказал Гай.
— В зубах мне их носить, если я без пиджака?.. Стой здесь.
Толик исчез и появился лишь через десять минут.
— Пошли! Я изловил такси.
— Ура! Это даже лучше!
— Для чего лучше? Для моего бюджета?.. И где я эти билеты посеял, дьявол их разнеси...
— Наверно, там, на улице. Когда платок доставал,— неловко сказал Гай. Он вспомнил, что в тот момент вроде бы вылетели у Толика из кармана какие-то кусочки бумаги или картона. Но тогда до бумажек ли было Гаю!
— Теперь обратно придется пилить на электричке...— проворчал Толик.— Пошли.
— А у тебя что, был и обратный билет на автобус?
— Пошли, пошли...
На полпути к Симферополю спустило колесо (бывает же так — все одно к одному!). И водитель с Толиком полчаса возились с запаской. В аэропорт они успели «под самую завязку».
Попрощались коротко:
— Привет там всем дома...
— Ага. А ты — Алине привет.
— Ладно. Спасибо...
— Ни пуха ни пера на испытаниях...
— К черту! — И они обнялись.
Защипало в глазах, но Гай храбро улыбнулся. И уже в тамбуре, ведущем на поле, оглянулся еще раз. Увидел Толика в свете желтого плафона. Толик смотрел серьезно. Встал на цыпочки и помахал рукой над головами...
В теплом покое, почти в полудреме, Гай думал, как самолет сядет в среднекамском аэропорту «Крылово». Гай побежит навстречу маме, а она, смеясь и целуя его, станет натягивать на него пальто: «Стой, егоза, не крутись. Здесь тебе не Крым». И как он завтра наверняка проспит и в школу не пойдет, тем более что все равно суббота, а начинать все на свете, в том числе и учебу, лучше с понедельника. Но к Юрке он побежит сразу после уроков и узнает у него все новости о школе, о ребятах, о самом Юрке — как он жил тут без Гая целую вечность. И сам расскажет Юрке все-все...
Это «все» ровно побежало перед глазами Гая: «Крузенштерн», съемки, Артиллерийская слободка, Ася, Сержик, баба Ксана, Херсонес, ребята, граната...
Нет, о гранате, наверно, не надо. Канула она в море — и точка. Есть и без нее о чем рассказать. Например, о рукописи Курганова, о Алабышеве, о лекции Толика на вечерней палубе...
Гай, тихо улыбаясь, стал думать о Толике.
«Наверно, сейчас дремлет в электричке... Или нет, не дремлет. Думает про завтра, про отплытие...»
Гай не мог, конечно, знать, что в электричку Толик не попал.
На вокзал Толик приехал, билет купил, но до поезда оставалось полчаса. Толик пошел по вокзальной площади: надеялся купить какой-нибудь журнал, почитать в дороге.
Киоски ярко светились, но все уже были закрыты. Не очень огорчившись, Толик пошел обратно — в проходе между тыльной стороной стоявших в ряд киосков и временным забором, который огораживал не то стройку, не то какую-то ремонтную площадку. Над забором горела в черном небе лампочка.
Толик услышал сзади торопливые шаги, но оглянулся не сразу. Потому что впереди увидел щуплую фигуру в длинном клетчатом пиджаке. Тип в пиджаке ухмылялся. Толик встал спиной к шаткому забору и лишь тогда посмотрел налево. Оттуда подходил смазливый чернявый парень.
«Как в том проходе,— вспомнилось Толику.— Ни туда, ни сюда..,»
Он сказал с улыбкой:
— Знакомые все лица. Опять хотите прикурить?
— Да не...— гнусаво ответил белобрысый тип в пиджаке.— Мы же знаем, что не куришь. Поговорить решили. Должок у тебя...
Пробуя левой ступней асфальт — хорошо ли для толчка? — Толик спросил:
— И не лень было следить за мной?
— Да что ты, дядя. Случайная встреча...
— И что теперь «дядя» вам должен? «Кошелек или жизнь?»
— Видели мы твой кошелек в..,.
— А это видели? — быстро спросил Толик и поднял левую руку, держа пальцы щепоткой — словно хотел что-то посолить в воздухе. У клетчатого типа приоткрылся рот и машинально вскинулась для защиты ладонь. Толик ухватил его за рукав, дернул на себя, ударил гада головой под грудь и кинул его, согнувшегося, через плечо.
Кинул так, чтобы длинное обмякшее тело ударило сзади другого противника.
Наверно, тот все же успел отскочить. А Толика стукнула в щиколотку какая-то деревянная боль. «Неужели вывихнул? Ах ты черт...» Теперь оставалось развернуться и встретить смазливого сопляка прямым ударом в зубы. Придется мальчику походить к дантисту. Ну, сам винов...
Что-то колючее, длинное вошло Толику под левую лопатку, и боль была такая, что не осталось мыслей. Толик хрипло вскрикнул, рванулся вперед и снял себя с этой боли, как с гвоздя. Хватанул ртом воздух. «Достали все же, сволочи! Ну, погодите...» Он стал поворачиваться для удара. Боль мягко угасала, но не было зато и прежней пружинистой силы. Руки противно ослабели, и Толик с беспомощной злостью подумал, что, кажется, уже не свалит чернявого одним ударом... Самому бы устоять... Ах как глупо... Перед самым выходом в море... Теперь, чего доброго, еще в больницу засунут, перевязки всякие...
Хорошо, что Гай улетел...
Странно, что асфальт мягкий, как губчатая резина: падаешь, а не больно. Будто во сне... Надо все-таки встать. Люди увидят, решат черт знает что...
Но лежать было хорошо. Шевельнешься — и колючая боль, а если не двигаться — обволакивает мягкое спокойствие. И Толик понял, что надо подождать несколько минут, набраться сил.
Лампочку он'не видел — она или погасла, или горела с другой стороны. Те двое куда-то исчезли. Но Толик о них уже не думал. Сверху в просвет между киосками и забором смотрел тонкий месяц.
«Ты меня не бросай,— сказал ему Толик. И не удержался, ласково поддразнил:— Месяц тонкий и рогатый с неба звезды сгреб лопатой... Куда ты девался, а?.. Месяц звонкий и рогатый... Месяц...»
Ничего этого Гай знать не мог, и никаких предчувствий у него не было. Спокойный и счастливый летел он домой.
...Известие о Толике придет в Среднекамск лишь через четыре дня. Это потрясение, первое в жизни настоящее горе надолго обесцветит для Гая все, что есть вокруг, приглушит до хрипа и шепота все в мире звуки, а все мысли сведет к горькому вопросу: «Как же так: был — и нет? Почему? Откуда на свете такое?» Этот его вопрос навсегда свяжется в сознании с почерневшим сухим лицом бабушки — мамы Толика...
Дни пройдут, мама и бабушка вернутся оттуда, с похорон, и мама положит ему руку на лоб, а он тихо скажет, лишь бы что-то сказать:
— Вы быстро приехали...
— У нас были обратные билеты.
И тогда болью и страхом — сильнее всех других горьких мыслей — прошьет его мысль: «А у Толика тоже был обратный билет!»
Он был! Но Толик выронил его вместе с другими, когда доставал платок.
А доставал платок он, чтобы вытереть Гаю лицо и потом завернуть гранату.
Значит — все из-за гранаты!
Если бы билет остался, Толик поехал бы обратно на автобусе, не оказался бы на вокзале. Не встретился бы с теми.
...Какой прок, что их поймали и, скорее всего, расстреляют? Что с того, что друзья Толика написали куда-то письмо, чтобы новое гидрографическое судно назвали «Анатолий Нечаев»? Смертью бандитов не оживишь Толика. Имя не заменит живого человека, -хоть весь флот назови этим именем! Гаю нужен живой Толик — который смеется, опаздывает со свиданий, рассказывает про Крузенштерна, дурачится, дразнит Гая за облупленные уши и рычит «брысь», когда тот надоедает... Толика не будет...
И все из-за гранаты...
Из-за того, что он, Гай, взял гранату из тайника!
Днем и ночью, даже во сне Гай будет вести этот бесконечный, отчаянный и безнадежный спор с собой:
— Но я же не знал, что так случится!!!
— А кому легче от того, что не знал? Все равно это из-за гранаты...
— Но я же не знал...
— А зачем ты ее взял? Ведь понимал же, что обман...
— Не обман!! Сержик сам говорил: хочешь — бери себе!
— Обман был раньше. Тогда, когда все искали, а ты молчал. С этого все и пошло...
— Но я же не взял тогда! Я же признался! Я — честно... , ,
— Значит, не всякую беду можно исправить признанием... Ты не взял тогда, но она лежала, ждала своей поры. И отомстила.
— За что?! — в отчаянии будет кричать он себе.— За такой пустяк?! И кому отомстила?! Толик-то при чем?!
— А она не думает. Она — граната...,
И когда уже не будет сил, когда сердце станет останавливаться от тоскливой вины, придет спасительная мысль:
«А откуда ты взял, что был обратный билет? Ты спросил, а Толик *в ответ: пошли, пошли...»
«Но он же говорил: теперь обратно придется ехать на электричке...»
«Может, потому, что сперва хотел вернуться в Севастополь на такси, а денег не осталось — истратили на дорогу вперед...»
Может быть и так... Но утешение будет приходить ненадолго. И чувство неискупимой вины снова станет наваливаться глухой черной тяжестью. Такой вины, которая не менее страшна, чем само ощущение потери.
Через месяи Гай уже не станет спорить сам с собой. Зачем? Все сказано много раз. Не станет мучить себя вопросами: был ли билет? Ответить на вопрос мог бы один Толик. Но он не ответит — и вину с Гая не снимет никто.
Гай будет ходить в школу, учить уроки, получать отметки. Будет даже иногда смотреть телевизор, отвечать на мамины вопросы. Порой будет даже улыбаться. И всем, даже маме, станет казаться, что он понемногу успокоился и живет нормально.
И никто не узнает, как гонит от себя Гай память об августовских и сентябрьских днях. Память о всем, что раньше было для него Островом. Потому что горе и вина закрыли к Острову дорогу.
И так будет до того дня, когда Юрка (именно Юрка, а не кто-то другой) приведет его к себе домой и скажет угрюмо и жестко:
— Гай, ты так свихнешься. Или умрешь... Гай! Ты что?
— А что я?.. Я...
Слезы рванутся безудержно. Слезы — невыносимые, изматывающие душу, тяжкие, как рвота. До судорог в горле, до крика. И в этом крике прорвутся слова о Толике, о гранате, о билете... И Юрка захлопнет дверь и яростно, словно удерживая Гая от броска в пропасть, прижмет к себе.
— Гай... Гай!! Ну, при чем здесь ты?! При чем здесь мы?! Не мы же придумали на свете гранаты!
Гай стихнет, вздрагивая. Юрка скажет:
— Так нельзя. Ты живи.
Гай то ли вздрогнет опять, то ли кивнет...
— Ты живи,— снова скажет Юрка.— Дерись.
— С кем?
— Вообще... дерись.
И Гай станет драться. Всю жизнь. За себя и за других. Драться с человеческими бедами и со своей виной — не зная до конца, была ли она. Драться за право изредка возвращаться на свой Остров.
Такой Остров есть у каждого, и потерять его —  подобно смерти. Остров называется Детство.
Конец второй книги

читать
Комментарии:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Рейтинг@Mail.ru