Рейтинг@Mail.ru
Острова и капитаны

1989 03 март

Острова и капитаны

Автор: Крапивин Владислав

читать

Часть вторая
ПОРОГ
Кино с продолжением
Егор соврал, когда сказал Михаилу, что терпеть не может кино. Смотреть некоторые фильмы он любил. Причем фильмы, казалось бы, для Кошака совершенно неподходящие. «Таверна» полегла бы от смеха, если бы там узнали. Егор стеснялся этой слабости даже перед собой. Фильмы были слюнявые, он сам это понимал. Часто очень старые и совсем детские. «Старик Хоттабыч», «Кыш и Д ва портфеля», «Внимание, черепаха!», «Денискины истории», «Тайна волшебной двери»... Иногда это были сказки, иногда вроде бы «про настоящую жизнь» — все равно на экране происходило то, чего на самом деле не бывает. Там среди разноцветных домов, по очень зеленой траве, под необычайно синим небом ходили добрые волшебники и другие неправдоподобные люди: улыбчивые учительницы, трогательно заботливые папы и мамы и ясноглазые мальчики и девочки. С этими мальчиками и девочками происходили смешные и поучительные приключения, которые сами по себе Егора не волновали. Его привлекал воздух и свет этих бесхитростных кинолент, беззаботность, разноцветная праздничность, ясная простота в отношениях между героями.
Когда удавалось выловить в киноафише название такого фильма, Егор воровато усмехался, поднимал воротник, натягивал поглубже шапку и ехал в дальний кинотеатр или клуб. Ехал хотя знал, что уйдет из кино с ощущением еще одного обмана. Даже с тоской. Возможно, это была печаль по той жизни, когда мир казался действительно разноцветным и добрым.
Печаль о времени, когда был Горнист...
Егорка увидел его, когда впервые приехал в «Электроник».
Горнист будил ребят по утрам. Растрепанный после сна, босой, он выскакивал на влажное от росы крыльцо, торопливо заправлял майку в трусики, весело щурился и вскидывал трубу. На серебряном  раструбе загорался мохнатый сгусток нестерпимо яр кого солнца, стреляющий горячими искрами. Сигнал Горниста был не привычная «побудка», а длинный, переливчатый. Бодрый и в то же время ласковый какой-то. Словно этот трубач — конопатый большеротый Игорек — подбежал к Егоркиной кровати, смеется и треплет его по плечу...
Бывало, что Егорка просыпался раньше всех в палате, садился на подоконник и ждал, когда Игорек выпрыгнет на крыльцо и заиграет. Так ждал, что внутри замирало. Это были сладкие минуты ожидания сказки и тайного восторга.
Егорка млел от спрятанной в душе любви к Горнисту и, конечно, мечтал с ним подружиться. Но Игорек был старше, вокруг него всегда кружился рой веселых приятелей. Ладно, пусть. Егорка был счастлив и тем, если трубач Игорек замечал его мимоходом и улыбался на бегу или говорил несколько слов.
Потом Горика Петрова родители увезли из «Электроника», и скоро случилось то, что зачеркнуло прежние радости.
На следующий год «Электроник» был ужё не тот. И сигналы горна, записанные на пленку, разлетались из ревущих динамиков. А Игорька не было.
А если бы он и оказался снова, то что?..
Все это случилось давным-давно, в младенческие годы. Однако вспоминалось иногда. Порой вспыхнет солнце на оконном стекле или пряжке у сумки — и словно утренняя мелодия пробьется сквозь серую монотонность дней... Но вспышка — она и есть вспышка. Миг. А потом — тяжесть на душе какая-то. Впрочем— недолго. Так же, как и грусть после разноцветной киносказки...
Кино называлось «Девочка и крокодил» и, кажется, рассказывало про забавные поиски сбежавших откуда-то зверей. Хотя, возможно, Егор путал с фильмом «Украли зебру» или «Слон и веревочка». Неважно... Егор в тряском и тесном автобусе поехал на окраину, в Клуб текстильщиков. За стеклами проползал осенний день с голыми и мокрыми тополями. Неопределенный какой-то день: то солнце проглянет, то опять все укроется пепельной пасмурностью. С неба — то морось, то снежинки...
И в жизни, в настроении какая-то неопределенность...
Недавно были осенние каникулы. За ними сразу, контрастом, траурные дни — умер Брежнев. Эти дни скомкали привычный ритм, ощущалась неясная тревога. В разговорах, в вопросах, во взглядах. Даже Курбаши в «таверне» сказал необычно серьезно:
— Вот что, джигиты, вы это... полегче сейчас. Чегой-то дружиннички активность запроявляли.
— А мы чего? — хмыкнул Копчик.— Законов не нарушаем.
— Если сунутся, скажем: «Дайте молодежи культурный клуб, чтобы интеллигентно проводить вечера»,— с тонкой своей улыбочкой добавил Валет. —  Создадим кружок любителей классической музыки, будем собираться легально…
— Точно...— сумрачно сказал Курбаши.
Неясное беспокойство коснулось и семьи Петровых. Отец позже стал приходить с завода и однажды сказал матери:
— Зашевелились... Думают, они одни честные работники, а остальные... Их бы в мою шкуру...
— А Пестухов? — привычно обеспокоилась мать.
— А он везде, выплывет. Такое... вещество не тонет...
На несколько дней оказалось скомканным школьное расписание. Вот  и сегодня вместо шести уроков — четыре. Учителей куда-то Там вызвали. Ну и прекрасно. Поэтому и можно ехать не спеша в дальний клуб на старый кинофильм...
Однако оказалось, что сеанс про девочку и крокодила отменен. Вместо него в афише значился двухсерийный американский «Спартак». Егор шепотом выругал киношное начальство от кассира до министра, а  потом взял билет. Не ехать же обратно не солоно хлебавши. «Спартака» он раньше не видел. Может, и есть на что посмотреть. Гладиаторы там всякие, рубиться станут... А главное — на экране обязательно будет лето. Зеленое, солнечное. А то холод и серая морось Так осточертели...
Фильм Егору не понравился. Красок там хватало, звона мечей тоже, но какое-то надоедливое это все было. Мускулистые герои в шлемах с гребешками были похожи один  на другого, перепутывались. Й так всё долго, затянуто...
Егор начал отвлекаться, рассеянно думать о своем. О поездке в Среднекамск и возвращении с Михаилом... Михаил с той поры знать о себе не давал, хотя обещал позвонить... Егор поймал себя на том, что думает о молчании Михаила с досадой... Что за чушь! Больно ему, Кошаку, это надо!
История Спартака на экране кончилась не так, как в учебнике и книжках. Это на минуту доставило Eгopy удовольствие. Оказывается, Спартак (по крайней мере, в фильме) был вовсе не такой уж герой, а тоже человек со Страхами и слабостями. И в последние минуты не избегнул унижения...
Обратный автобус оказался полупустым. Егор устроился один на задней скамье. Впереди него занимала два сиденья обширная тетушка. Из-за тетушки виднелись две мальчишечьи вязаные шапки. Одна коричневая — гребешком, другая — синяя, с белым пушистым шариком. Шапки были знакомые, особенно коричневая. А торчащие уши и тонкая шея старшего мальчишки — тем более. А когда Егор услышал голоса, стало совсем ясно, что это Ямщиковы.
Младший Ямщиков звонко и решительно критиковал фильм:
— Откуда они взяли, что он в плен попался? Джованьоли пишет, что он в бою погиб!
«Смотри-ка, мышонок читал Джованьоли!»
Редактор не то согласился, не то заспорил с братом:
— Дело даже не в этом., У Джованьоли ведь тоже не точная история, а роман. Главное, что американцы вообще всего Спартака исказили. Показали, будто он всю жизнь был раб в душе и таким остался до Смерти. Видать, им это выгодно...
— Потому что они сами за рабство!
— ...Они показывают, будто он был рабом и сыном раба. А это чушь,— негромко, но отчетливо негодовал Редактор.— Он был фракийский воин и попал к римлянам в плен. А потом поднял восстание...Он бы ни за что на свете не дал распять себя!
— Конечно! У него же меч в руках был! А он...Меч Спартаку, схваченному после битвы, дали римляне. И молодому воину,  другу Спартака, дали. Обступили их плотным кругом.
Красс надменно сказал:
— У вас будет последний гладиаторский бой. Один умрет от меча. А победитель будет распят.
И вот друзья кидаются друг на друга. Каждый старается убить товарища, чтобы избавить его от позорной смерти на столбе с перекладиной. Спартак сильнее, он побеждает. И медленно умирает, привязанный к приколоченному на высоте брусу...
— У них же были мечи! — опять стеклянным от обиды голосом сказал Ваня.— Если по правде, Они бы на римлян, а не друг на друга кинулись! Они бы сколько еще врагов искрошили!
— По правде так и было,— утешил брата Редактор(а Егор усмехнулся) - Д аж е еще лучше. Спартак в последней бйтве дрался двумя Мечами.  Враги его окружили, а он швырнул в них свой тяжелый щит, подхватил левой рукой второй меч и рубился, пока был жив... Его потом нашли под грудой римлян...
Ваня негромко (почти неразличимо для Eгopa) сказал:
— Я про это не знал... про два меча. В книжке,по-моему, этого нет.
— Про Спартака ведь не одна книжка. Я читал...
Егор сидел, втянув голову и отвернувшись к окну. Не хотелось, чтобы Ямщиковы узнали его. Но они  назад и не смотрели. Н а остановке у овощного магазина они вышли через переднюю дверь, а Егор выскочил сзади, зацепив заругавшегося пенсионера.
Чтобы огрызнуться, Егор на две секунды задержался и мельком услышал Венькины слова. Тот сказал братишке:
— Беги в булочную и — сразу домой. А я капусту куплю...
Но тут же Егор перестал думать и о вредном Пенсионере, и о Ямщиковых, потому что увидел Копчика.
Копчик топал вместе с «нетаверновскими» дружками Чижом и Хныком. Теми самым, с кем ловили Редактора. На ходу Копчик отдирал зубами крышку сигаретной пачки.
Егор почувствовал, как хорошо сейчас, в этой уличной промозглости, подымить, погреть себя уютным табачным огоньком. Но просто так подкатывать к Копчику было неинтересно. Лучше сделать наколочку— выскочить неожиданно. Копчик вздрогнет и, может быть, даже завизжит, он же истёричный. Правда, потом он заноет: когда Кошак отдаст деньги за кассету? Егор объявил, что потерял ее, и Копчик требовал девятнадцать рэ: девять за саму кассету и червонец за ценную запись. С него, мол, тоже трясут...Ну ничего, три недели терпел, потерпит еще...
Егор знал, что Копчик с дружками пойдет к своему дому по Калужской. Это была улица с вековыми березами и домами купеческих времен. Некоторые дома стояли разрушенные. Городские власти поступали с ними крайне бестолково: выселят людей из старого особняка, разломают его и оставляют в таком виде. Развалины темнеют оконными проемами, зарастают крапивой...
Егор, не замеченный Копчиком и компанией, поспешил вперед и укрылся в разбитом особняке с остатками узорного чугунного крыльца. Притаился у внутренней стены с клочьями обоев — так, чтобы из глубины видеть через пустое окно улицу.
Крыша над головой была пробита. Неожиданно пошел крупный снег. В проломе, на фоне светлого неба, он казался темно-серым, а черную землю и серый забор в оконном проеме заштриховывал белыми густыми росчерками, Егор поднял воротник, придвинулся к окну, чтобы не прозевать Копчика.
Но сперва он увидел Редактора, тот поспешно шагал и вертел головой: снег залетал ему за широкий ворот, на голую тощую шею. А руки у Веньки были заняты — в одной школьная сумка, в другой авоська с тяжелым вилком.
Егор мельком и привычно позлорадствовал: как Редактору снег-то за шиворот! И услышал топот;Веньку догоняли.
Венька по-петушиному оглянулся и сразу встал спиной к толстой березе. Не побежал* Куда убежишь от троих-то, да еще с грузом. Хотя не в грузе дело. Егор понимал, что Редактор не побежал бы и налегке...
Со странным чувством удовольствия (попалась птичка!), любопытства и неловкости Егор опять отодвинулся в глубь разрушенной комнаты — чтобы остаться незамеченным и посмотреть бесплатный спектакль. Ну что, Редактор? Это тебе не про Спартака рассуждать, который с двумя мечами на толпу римлян. Это реальная наша житуха, никакой романтики. Не Красс и не Помпей, а Копчик с двумя дружками* не слыхавшими ни о Джованьоли, ни о законах рыцарских поединков. Они народ простой...
Копчик вынул изо рта сигарету, притушил о каблук и спрятал в карман. Сказал почти ласкова:
— Ямщик, не гони лошадей...
— Чего опять надо? — отозвался Венька. Безнадежным тоном, но и без заметного страха. Даже с ноткой пренебрежительной скуки. Уловив эту нотку, но еще сдерживаясь, Копчик процедил:
— Так, Ямщичок, ничего нового. Давно тебя не били.
— Последний раз аккурат десять дней назад,— хихикнул Чиж.
— Ну, давайте,— тихо сказал Венька и, кажется, прищурился (за снегом не разглядишь толком).
И опустил на землю сумку и вилок в сетке.
— Щас махаться опять будет,— сопя, сказал низкорослый толстый Хнык.— В тот раз по губе мне задел, подлюка. Щас не заденешь…
— Ох и надоели вы мне, гады,— уныло произнес Венька.— Хоть бы понять: чего вам надо-то? Чего вяжетесь?
Чиж опять хихикнул по-своему («х-хых...») и приготовился.
Оглянулся на Копчика. Но тот вдруг предложил миролюбиво:
— А ты откупись, Венечка. Недорого возьмем.
— Да? — непонятно сказал Редактор.
— Ага! — обрадовался, даже подскочил Хнык, самый глупый из троих,— По трояку на нос! Всего!
— Много себя ценишь,— холодно сказал ему Копчик.— Хватит и по рублю. Не в деньгах счастье. Не правда ли, Веня?
В голосе Копчика Егор уловил насмешливо-философскую интонацию. Странно знакомую, но Копчику не свойственную. И вдруг понял: таким тоном в давние времена говорил иногда Боба Шкип. И оттого, что Копчик, скотина, пытается подражать Шкипу, Коизака резанула злость. Вот выскочить бы да врезать Копчику по соплям! А потом и двум его холуям.
Это хорошо получилось бы, если нахрапом! А может, и Редактор хоть маленько помог бы...
Егор даже улыбнулся, представив такую неправдоподобную вещь. И прикинул в уме: а что было бы потом? Наверно, многое в жизни пошло бы по-другому... По-другому — это как? Куда и зачем? Без «таверны»? Й главное, ради кого? Выходит, ради Редактора? Лезет же в голову всякое...
Копчик — он все-таки Копчик. Хотя и противный иногда, но свой. И понятный. Вот и сейчас он ясен Егору как дважды два. Не так уж важно Копчику раскровянить еще раз Ямщикова. Главное для него, как было и для Кошака, переломить Редактора. Без битья — даже лучше. Пусть покорится страху, пусть послушным станет. Иначе какая-то неуверенность на душе...
И давя в себе эту неуверенность, Копчик повторил:
— Хватит трояка на всех. Недорого. Выложишь, Ямщичок?..
— Если бы вы знали...— громко выдохнул Венька.
— Если нету, мы подождем,— сунулся Чиж.— Ага, Копчик?
— Если бы вы знали,— устало сказал Редактор,— как вы мне осточертели... Я бы все деньги, какие смог достать, отдал бы, чтобы не видеть вас никогдабольше...
Егор не дышал в своем углу, чтобы слышать все.
Сквозь летящую сетку снега он смутно видел Веньку с неразличимым лицом и спины троих. И тихо было так, что слышался шорох снежных мух.
— Так что? — нетерпеливо разбил тишину Чиж.— Нету, что ли?
— Да не в этом дело,— печально сказал Редактор.— Не могу я, Копчик, дать вам по рублю.
— Не ценишь, значит...— Копчик покивал.— А ладно, мы не гордые. По двадцать копеек дашь? И не тронем больше, гад буду, если совру.
Егор совсем замер. Обидно же, если ему, Кошаку, Венька не уступил, а Копчику теперь сдастся! А ведь он может! Потому что здесь и гордость можно сохранить! Отдаст Копчику с друзьями двугривенные и усмехнется: «Все, в расчете! Гуляйте и помните уговор...» Получится, что он не откупился, а вроде бы кинул по обглоданной косточке зубатым псам.
Но нет, Редактор не способен был на уловки с собой.
— Не выйдет, Копчик,— сказал он.
— А может, хоть гривенник? — серьезно спросил Койчик.— Один на троих? А, Веня? Так сказать, символически...
Это было уже совсем интересно. У Егора жилки напряглись от любопытства и невольного сочувствия Редактору.
— Ни копейки я не дам, отвяжись,— отозвался тот.
— Даже ни копейки?!— у Копчика проскользнула истерическая нотка, Но он сдержал себя, Кажется, заулыбался: — А может, копейку-то дашь? Ну, одну копеечку? Маленький медячок? А? — Копчик спросил это почти жалобно.
— Ни гроша,— сказал Венька и вздохнул.
— Неужели такой жадный? — голос Копчика стал зловеще ласковым.— Всего копеечку. Не дашь — по морде опять набьем. Дашь — больше никогда не трону. Неужели для этого жалко медяка?
— Да не жалко,— убежденно и спокойно, будто они просто так беседуют, разъяснил Венька.— Не жалко мне медяка. Я же говорю, кучу денег не пожалел бы, только чтобы ты отвязался от меня... Прискребаешься все время, засады дурацкие устраиваешь. Знаешь как опротивело! –
— Ну, так в чем же дело? — удовлетворенно спросил Копчик.
— А ни в чем,— устало сказал Венька.— Не могу я от тебя откупаться. И бегать не могу. Мне потом противно будет перед самим собой: какого-то Копчика медяками задобрить хотел...
Копчик быстро ударил его по зубам. Венька нагнул голову, вскинул руки и бросился на Копчика. Было видно, что бросился безнадежно — лишь бы не стоять беспомощно, когда бьют.
Его сбили на землю сразу — Хнык ударил сбоку, а Чиж дал подножку. И Егор успел заметить, как Редактор прикрыл голову и как его успели пнуть несколько раз. Но раздался гневный мужской голос, и компания в секунду «дала ноги», исчезла за снегом. Венька вскочил.
Рядом с ним оказались мужчина и женщина, пожилые. Женщина охала и отряхивала Редактора, мужчина что-то спрашивал и кашлял. А Егору на секунду почудилось, что Венька смотрит в оконный проем и видит его, Кошака. Ерунда, конечно...
Егор ощутил вдруг, что мускулы у него натянуты, как для скачка. С чего бы это? Уж не хотел ли он с полминуты назад выскочить и вмешаться в драку? Чушь какая...
Он расслабил мышцы, по-кошачьи скользнул за внутреннюю перегородку, прошел несколько разрушенных комнат и оказался на пустыре. Снег валил все гуще (не зима ли наконец пришла?). Егор поверх шапки натянул капюшон. И дворами вышел на большую улицу Первомайскую. Смутно было на душе. Неясно.
Дома постоял перед стеллажом, отыскал «Спартака» Джованьоли, бухнулся на тахту, полистал, усмехаясь. Отбросил книгу.
Вспомнил, как лихо улепетнули Копчик, Хнык и Чиж. Подумал: «Повезло Венечке, что прохожие появились». Потом подумал еще — будто со стороны услыхал: «А может, и Копчику повезло...» И уж совсем дурацкая мысль проскочила: «А может, и всем нам...»
Лучше всего было бы пойти в «таверну» и рассказать про этот случай. Как перепуганно Копчик драпал от пары пенсионеров. Приукрасить, конечно. Будет общая ржачка; а Копчик станет лупать глазами: откуда Кошак все знает?
Но вставать было лень. И «ржачки», по правде говоря, не хотелось. Вот если бы, как раньше, был в «таверне» Кама с гитарой...
 Мы помнить будем путь в архипелаге,
Где каждый остров был для нас загадкой.

Порог
С утра болела голова и скребло в горле. Егор сначала не хотел даже идти в школу. Но потом подумал, как мать пристанет к нему с градусником и таблетками: «Глотай, Горик, не капризничай, это от головы, а это от жара...» Хотя знает, что его от любых таблеток с души воротит. .
Сонно и тупо, ни о чем связно не думая, отсидел Егор на уроке истории. И продолжал сидеть после звонка. Все с гвалтом и толкотней спешили из кабинета, а Егору лень было вставать. Наконец встал, поволок за ремень к двери грязную сумку...
И в дверях — лицом к лицу — сошелся с Ямщиковым.
Был Редактор бледный, и глаза у него пылали. Именно это книжное сравнение пришло в гудящую голову Егора, когда наткнулся на Венькин взгляд. Редактор (подумать только!) загородил Кошаку дорогу и тихо, с придыханием, выдал:
— Ох и подонок ты, Петров...
Егор даже забыл про хворь. Замигал. И хотел спросить ехидно, а получилось глупо:
— А... чему обязан?
Часто дыша от ненависти, Редактор объяснил:
— Раньше я думал, что ты просто сволочь. А ты еще и трусливая сволочь...
Врезать Редактору — это было проще всего. Кажется, Венька того и ждал. Сам нарывался. А Егор опять ощутил вялость и тупую боль в голове. Он отвел глаза от Венькиных зрачков, посмотрел ему в лоб и сказал пренебрежительно:
— Люблю узнавать про себя что-то новое. Подробности будут? Насчет трусости.
— Думаешь, я не знаю, что это ты Копчика с его шестерками на меня вчера натравил? А сам — в укрытие! Чтобы характеристику не испортить!
— Я?! — изумился Егор. Помолчал, соображая. И себе уже, а не Веньке сказал: — А... Заметил, значит...
—Да, Кошак. Ты увлекся зрелищем и неосторожно высунул свою трусливую морду.
— Было бы на что смотреть...— хмыкнул Егор, и вдруг стало неловко. Сам этому удивился. И чтобы задавить глупую стыдливость, обстоятельно разъяснил :— Да, сделалось интересно, как ты начал махаться на Копчика. Просто цирк.
— Трое на одного — всегда цирк,— сипло сказал Венька. И Егор ощутил его ненависть, как ощущают кожей холод или жар. «А ведь есть от чего...» — вдруг подумал он. Без сочувствия Редактору, конечно, без смущения уже, а так, аналитически. Себя и Веньку переставил в уме, как шахматные фигуры.
Будто его, Кошака, трое прижимают к березе, а Редактор, ухмыляясь, глядит из развалин. Тут, пожалуй, заведешься...
— Ну, и чего ты хочешь? — спросил Егор.
— Хочу выяснить. Ты стопроцентная падаль или что-то от человека осталось?
— Любопытно... А как?
— Если ты меня за что-то не терпишь, можешь один на один? Или вы там привыкли только сворой, по-шакальи?
— Стыкнуться, что ли? — удивился Егор.
— Хоть прямо здесь, хоть за гаражами на дворе! Боишься? Конечно, ни Копчика рядом не будет, никого другого...
Кошаку не нужен был Копчик, если такое дело, Кошак, даже кислый и вареный, как сейчас, мог срезать Редактора одним приемом, раскатать в блин, сложить вдвое и вчетверо и законопатить им любую щель... Но... А потом-то что? Венька утрет кровь, залечит ссадины и останется в своей прежней непобедимой ненависти. И все равно будет думать, что Егор — наводчик.
— Измордую я тебя, а какой смысл-то? — спросил Егор.
— Боишься,— искренне сказал Венька. В гневном своем запале он, видимо, ощущал силу совладать с Кошаком.
— Ну, давай...— вздохнул Егор и отступил в кабинет.—Давай уж здесь, пока никого нет. Это быстро... А на дворе холодрыга...— Его передернул озноб.
Венька сжал губы и шагнул следом. Абсолютно бесстрашный, он был сейчас даже симпатичен. Егор сделал шаг еще назад и сел за ближний стол. Подпер щеку.
— Подожди, Редактор. Одно слово... Ты сейчас, возможно, мне даже и навешаешь по ушам. Я сегодня полудохлый, а ты в таком... яростном вдохновении. Как Спартак, который с двумя мечами на римлян...— Юн заметил, как у Веньки удивленно обмякли и разомкнулись губы, приподнялись брови.— Я только хочу, чтобы ты знал... Это я честно говорю: Копчикас ребятами я не наводил. Я его сам там подкарауливал, чтобы выпрыгнуть и шмон устроить. А тут тебя черт принес...
— Заврался, Кошачок,— презрительно сказал Венька.
— Да нет же! — Егор сам удивился, как ему хочется, чтобы Редактор поверил. А зачем? Не все ли равно...— А впрочем, дело твое, не верь...— Он вытолкнул себя из-за стола.— Айда к доске, там просторнее...Только потом бочку на меня не кати, не я начал.
—Не бойся, скажу, что я...
Начать они, конечно, не успели. Ворвалась в  кабинет орава из восьмого «Б».
— Ну вот...— сказал Егор Веньке.
— Выкрутился,— бросил ему Редактор. Брезгливо, но, кажется, и с тайным облегчением. Оба вышли в коридор. Венька на прощанье смерил Егора взглядом — будто плюнул.
— Можно ведь и за гаражами,— сказал Егор.— Только уж на другой перемене, сейчас звонок будет...
— Ага! А ты сбеги с урока и позови свою кодлу!
— Не позову, обойдусь и так... Хотя дурак ты, Редактор. В двадцатом веке живешь, а все в рыцарей играешь...
— А ты в кого?
— А я — в себя... — отозвался Егор. Потер лоб и удивленно сказал: — Вот черт. Мне почему-то хочется тебе доказать, что не звал я вчера Копчика. Глупо, конечно...
— Не глупо, а бесполезно,— глядя в сторону, ответил Венька. Без прежней злости, утомленно.— Ну ладно, я поверю. А что с того? Все равно ты подонок, и я тебя терпеть не могу.
— Закономерно,— усмехнулся Егор.— За что тебе меня любить?
Им бы разойтись, а они шли по коридору как приятели. Со стороны казалось — одноклассники беседуют о привычных делах.
— Я не про «любить», —  глядя под ноги, разъяснил Венька.— Я ненавижу... таких, как ты.
— Каких?
—Таких вот... которые не живут, а приспосабливаются.
— Я? Приспосабливаюсь? — по-настоящему удивился Егор.
— А разве нет? Везде. На улице тебя бандюги из «таверны» берегут. А в других случаях важный товарищ Петров за сыночка заступится. Один звонок по телефону и — все в порядке...
— Много ты знаешь,— тяжело сказал Егор.
— А что, не так?
— Ну... пускай так. А тебе завидно?
— Вот еще. Без дружков да без папаши ты чего стоишь-то?
— А ты? — огрызнулся Егор. Без злости, автоматически.
— А при чем тут я? Мне и не надо, чтобы кто-то мне завидовал. И другим я жизнь не отравляю...
— Как знать...
— А вот так и знай! Если я с кем спорю, то честно. На глухих дорожках да еще с помощниками никого не караулил.
Егор кивнул:
— Да, в спорах ты сильней, чем в драках...
— Ну, ты со мной еще не дрался! — опять взвинтился Венька.— Ты все чужими руками.
— Опять ты прав, Ямщиков,— согласился Егор. Даже с каким-то удовольствием. И добавил неожиданно: — В одном только не прав. Но ты не знаешь...
— Чего такого я не знаю? — сказал Венька агрессивно.
— Про отца... Не отец он мне.
Венька сбил шаг и удивленно глянул сбоку на Егора.
— Ага,— кивнул Егор.— Он отчим, я недавно узнал. Отец был инженер-подводник, его убили бандиты. Давно...
Венька шевельнул плечом — и удивленно, и смущенно, и непримиримо. И слова его были такие же:
— Ну а... какая разница в конце концов? Что это меняет?
— Сам пока не пойму...
— Ну а... мне-то что? Зачем ты мне это говоришь?
— Не знаю...— медленно сказал Егор, потому что не знал.— Правда не знаю... Может быть, потому, что больше некому?
И быстро пошел вперед, оставил Веньку.
«Может быть, потому, что больше некому»... Зачем он это сказал?
«Не знаю...»
Или правда, хотелось рассказать об отце и не знал, кому? Не в «таверне» же говорить об этом.
«А почему не в «таверне»?»
Он же столько раз там рассказывал о своих делах. Даже Тайнами делился... Видать, не те были тайны. Услыхав историю погибшего отца, обитатели «таверны» скорее всего полезли бы в детали: «А откуда знаешь?.. А ты чё, брата-мента заимел? Ну даешь, Кошак!.. А тех хануриков взяли? И чего? Вышку дали?.. Конечно, вышку, это ж заранее обдуманная мокруха...»
Нет, не для «таверны» разговор... Ну, а Веньке-то все-таки зачем сказал? Что за язык-то дернуло?
Он думал об этом на уроках, а потом — дома», когда бесцельно валялся на тахте или бродил по комнатам (под периодические просьбы надеть т а почки). И фраза эта «Не знаю... Может быть, больше некому» повторялась в мыслях и что-то очень напоминала, обретала знакомую Интонацию.
И наконец Егор вспомнил: тем же тоном, со спокойным удивлением и холодной честностью, пытаясь понять самого себя, он в вагоне, после стычки с Фатером и Федюней, сказал Михаилу: «Не знаю... Может быть, потому, что ты все-таки брат?»
Ну, а сейчас-то что? Редактор-то здесь при чем? И случай совсем не тот... Но от разговора с Венькой мысли уже перешли к Михаилу. Егор подумал, что прошло три недели, а тот о себе не напоминал. А ведь обещал позвонить!
И Егор признался себе, что все это время помнил про обещание Михаила. Со смесью любопытства и тревоги ждал звонка.
«А зачем это тебе надо?» — одернул он себя.
«А мне и не надо! Просто... трепло такое. Говорил «позвоню», а сам...»
И ответом на эту мысль громко запел птичьими трелями новый кнопочный телефон. Длинные междугородные сигналы!
Отец еще не пришел, мать ушла к знакомым («Горик, салат в холодильнике, котлеты на плите, я буду к девяти. И не ходи босиком...»). Егор выскочил в переднюю и взял трубку.
Звонил, конечно, не Михаил. Спрашивали отца. Кажется, из Москвы. Воинственный женский голос.
Егор сумрачно разъяснил, что Виктор Романович Петров так рано с работы не приходит, надо звонить на завод.
— Там его тоже нет на месте!
— Естественно. Он не сидит в кресле, а мотается по объектам. А карманных телефонов еще не придумали.
— Меньше бы мотался, больше было бы проку,—отчетливо сказали на том конце провода. И Егор представил раздраженную округлую даму.
— Так и передать?— ехидно спросил он.
— Так и передайте.
— Ему захочется узнать: от кого именно?
— А вы не пугайте! Времена не те! — И гудки.
Егор присел на замшевый пуф у телефонного столика. Забыл про скандальную даму и несколько минут думал о своем. Потом, усмехаясь от неловкости перед собой, вызвал 006 — справочное «междугородки».
— Код Среднекамска скажите, пожалуйста...
Посидел еще с полминуты. Механически, словно кто-то другой двигает его пальцами, набрал вызов Среднекамска и домашний телефон Михаила — номер он помнил наизусть.
Почему-то бестолково затюкало внутри. Глупо. Во-первых, вообще глупо, а во-вторых, старший сержант Гаймуратов наверняка на дежурстве или в командировке...
— Да,— сказал женский голос.— Я вас слушаю... Алло!
— Это квартира Гаймуратовых? Здравствуйте... А можно Михаила... Юрьевича?
— Миша, тебя...— сказали в далеком незнакомом доме.— Иди скорее, кажется, опять междугородняя...
— Слушаю,— глуховато сказал Михаил.— Кто говорит?.. Это Севастополь? Алло!..
— Привет,— выдохнул Егор, — Это не Севастополь. Это я, Егор... Петров.
— А-а...— прозвучало без радости, даже с досадой. И вдруг по-новому: — Кто? Егор?! Ой, ну здравствуй! Молодчика, что позвонил! Ты извини, я сразу не понял. Я тут с Севастополем недавно говорил, и вдруг опять такой же звонок!.. Как дела?
— Дела... Да по-всякому.
— А почему звонишь? Что-то произошло?.. Или так просто?
— Так просто... А что может произойти? — Егор за усмешкой спрятал растерянность. В самом деле, зачем он позвонил? Хотя бы причину заранее придумал, идиот.— Я так... Бумажка с твоим номером под руку попалась... а я дома один сижу, делать нечего. С простудой к тому же...
— Сильно простыл?
— Да нет, маленько горло скребет.. — «И вообще что-то скребет,— добавил он про себя.— На душе, как говорится...» И вдруг сказал:— Миша.. А у тебя фотография есть?
— Чья? Моя?
— Отца... Ну... Нечаева.
— Есть, конечно, Егор! Много!
— Как-то, понимаешь, по-дурацки тогда вышло… Ничего не успел спросить толком. Может, правда надо было зайти к вам...
Егор понимал, что «сдает позиции», но не было в нем обиды на себя и смущения. Только грустно немного было…
Михаил помолчал и сказал с осторожной ласковостью:
— Все поправимо, Егор. Я завтра же вышлю снимок.
Эта ласковость и готовность разом оживили в Егоре прежнюю неприязнь. Он хотел насупленно ответить, что у него не горит, но Михаил заговорил опять:
— А если надо скорее, то позвони Ревскому! У него снимков Толика тоже много. В том числе и детские...
— Это режиссер, что ли? — ощетинился Егор.
— Да. А что?
— А ты не знаешь, «что»? Я, по-моему, рассказывал.  Как говорят деловые люди, «у нас не сложились отношения».
— Плюнь! Он же не знал, кто ты такой! А когда узнает...
— И что? Изменит мнение о моем моральном облике?
— Егор... Брось ты этот тон, а? Ну, в самом деле...
— Да не в тоне дело... Значит, пришлешь карточку?
— Я же сказал... А про Ревского я вот почему вспомнил. Он бы мог получше, чем фотографии показать. Я тебе не успел рассказать тогда...
— Кинопленку, что ли? — догадался Егор.
— Когда мы с Толиком были в Севастополе, Ревский нас заманил участвовать в съемках, в массовке, Толик там в одном эпизоде... Сейчас этот фильм рёдко идет, но в кинохранилище-то он есть, Ревский мог бы...
— А как называется кино?
— «Корабли в Лиссе».
— Может, пойдет на повторных экранах. Тогдаи посмотрю.
— Как хочешь… Егор…
— Что?
— А ты никому не говорил... про нашу встречу? И что знаешь про отца?
— Зачем? — сказал Егор прежним тоном, как в Среднекамске.
— Да нет, я так... Может, и к лучшему.
Егора вдруг опять толкнуло:
— Я говорил... одному человеку. Сегодня…
— Кому?
— Да... ты не поверишь.— Егор стесненно хмыкнул.— Веньке Редактору.
— Ко-му?
— Ну, тому самому... с которым мы... Не помнишь, что ли?
— Нет, я помню! Но почему ему-то?.. Или вы что? Вдруг помирились?
— Наоборот...— Егор поймал себя, что криво улыбается.— Он меня, понимаешь ли, на поединок вызвал. Пылая благородной ненавистью. А вместо драки вышла беседа... Глупая, правда...
— А из-за чего поединок?
— Да так... мелочи жизни.
— Замахнулся — стукай,— сказал Михаил.—Начал — говори.
— Ну, если интересно тебе...
И Егор, все так же улыбаясь, поведал о своей засаде на Копчика и о стычке Редактора с Копчиком, Чижом и Хныком.
— Д-да...— помолчав, сказал Михаил.
— Что «да»? — напружинив нервы, спросил Егор.
— Так...— голос Михаила стал вялым.— А ты, значит, был в роли «американского наблюдателя»?
Егор монотонно поинтересовался:
— А в какой роли ты хотел бы меня видеть?
— Честно говоря, в роли этого Редактора...
— Ну, меня так легко не возьмешь, если даже трое...
— Я не о том. Я подумал, что будь Редактор на твоем месте, а ты на его, он не наблюдал бы спокойно.
— А что бы сделал?
— Ну, если он такой, как мне кажется...
— А он такой и есть,— жестко вставил Егор.
— ...Тогда он кинулся бы на помощь.
— Что?! Ради меня ?
— О господи ты боже мой...— страдальчески отозвался за много километров двоюродный брат.— Ну как тебе объяснить элементарные истины... Человек не бывает порядочным ради кого-то ... Он, если честный, то сам по себе. И ради себя в конце концов. Чтобы совесть не грызла. А иначе...
— Если «ради себя», то это уже эгоизм, против которого ты активно борешься,— ядовито заметил Егор.
— Ну и прекрасно, если человек такой эгоист!
Он на месте сидеть не станет, если видит, как трое бьют одного...
— Даже если его врага?
— Трое нормальных людей не будут бить даже врага. Обезвредить могут, если он правда враг, скрутить... А издеваться — это лишь подонки могут... Кстати, с чего ты вбил себе в башку, что Редактор твой враг?
— Жизнь вбила,— с философской усмешкой ответствовал Егор.— Развела нас по разные стороны баррикад.
— Ну и дурак,— вздохнул Михаил. .
— Ну и сам дурак,— с непонятным облегчением сообщил Егор.
— А ты можешь честно ответить на один вопрос?
Егор подумал и сказал, с оттенком печальной гордости:
— Ты мог бы заметить, что я всегда говорю с тобой честно.
— Тогда скажи: там, в развалинах, тебе ни на секунду не хотелось выскочить и вмешаться?
«Нет, конечно!.. Я не знаю...» Он вспомнил мгновенье, когда представил, что может сделать такое. Представал или какой-то миг хотел?
Егор опять поежился от неловкости перед собой. Сказал дурашливо и сумрачно:
— Товарищ старший сержант, можно, я не буду отвечать на этот вопрос? _
— Можно,— быстро согласился Михаил - Это уже хорошо.
Тогда Егор почти заорал в трубку:
— Что за подлая привычка у тебя копаться в людях! Тошно даже!
Михаил неприятно заржал. Потом сказал:
— А Копчик твой, судя по всему, законченный мерзавец.
— Такой же, как и я,— мстительно сообщил Егор .— Как говорят в свете, «мы люди одного круга».
— Будем надеяться, что не совсем одного...
— Не надейся,— искренне сказал Егор.— Я друзей не продаю...
— Верю. Смотри только, чтобы «друзья» тебя не продали...
— Иди ты знаешь куда!
— Лучше пойду искать фотографию. Завтра пошлю... Ты еще не раздумал?
— А ты? Или жалко стало?
— Завтра же... А телефон Ревского дать?
— Обойдусь,— буркнул Егор.— Пока...— И положил трубку.
Весь вечер Егор злился на Михаила и на себя. И вообще на жизнь. Но утром почувствовал, что вчерашний разговор не оставил злого осадка. Вспоминался он даже с каким-то интересом. Будто Егор кого-то переспорил или решил сложную задачку.
Хотя никого не переспорил и ничего не решил.
Венька на Егора не глядел, о драке не напоминал. Видно, запал его угас. Или что-то переменилось. Скоро Егор перестал думать и о Михаиле, и о Веньке и думал только об одном: что ни в коем случае не будет разыскивать Ревского. Этого еще не хватало! Больно нужен ему этот кинодеятель!
И к тому же, что Егор скажет, если позвонит?
...Хотя сказать можно. Например, так: «Я не стал бы отрывать вас от творческого процесса, но есть обстоятельства...» Или так: «Это Егор Петров, который не угодил вашим вкусам при кинопробах. Вы тогда уверяли, что я никогда не смогу быть братом. Оказалось, что я все-таки смог...» — Егор не без удовольствия вспоминал случай в электричке. Ведь в самом деле смог...
А может, так: «Не хотел вас тревожить, но мой двоюродный брат, Михаил Гаймуратов... вы ведь его знаете, не так ли? Так вот, он посоветовал...»
Вечером он отыскал в ящике стола старую записную книжку с телефоном киностудии. Там сообщили, что теперь у заместителя главного режиссера Ревского другой номер. По другому номеру Ревского тоже не оказалось, сказали — он дома.
— А домашний телефон можно?. Да я и не хочу надоедать, он сам просил звонить домой, но я потерял номер! — вдохновенно соврал Егор.— Как?.. Спасибо.
Медленно давя на кнопки, Егор набрал нужные шесть цифр... «Александр Яковлевич? Прошу простить, возможно, мой звонок будет вам неприятен, но...»
— Слушаю! — весело отозвался Ревскйй.— Алло? Ну, что молчите, кто это? — Помолчал сам и вдруг спросил уже иначе: — Это... Егор?
— Да ...— растерянно выдохнул Егор.
— Ну вот и хорошо. Гай мне еще вчера позвонил, что ты меня, наверно, разыщешь...
— Кто позвонил?
— Гай. Миша...
— А-а...— сказал Егор.
— Слушай, Егор! Нам надо обязательно встретиться, слышишь? — Ревский опять заговорил с веселой торопливостью.— Это подумать только, как случается в жизни, а? Слышишь? Только сейчас я никак не могу, тут такое дело, сыновья из армии возвращаются, близнецы. Звон и переполох, на вокзал мчимся с женой... А завтра... давай прямо на студию, а? К шестнадцати . ноль-ноль! Устроит тебя? Я встречу у проходной. Придешь?
— Да...— сказал Егор, словно шагая за порог.

Счет
Паруса надвигались. В них была спокойная упругая радость и в то же время — неотвратимость.
Сначала исполинское четырехмачтовое судно медленно разворачивалось на синем, растянутом от стены до стены экране, обращало на зрителя увенчанный треугольными кливерами бушприт, потом начинало двигаться, неумолимо наращивая скорость. Многоэтажные марсели и брамсели вырастали — громадные, как снежные горы, закрывали небо и море. Приближались вплотную, и пространство заполнялось гудением натянутого полотна и струнных тросов, шумом обгоняющего парусник ветра и плеском взрезанной воды...
Это было главным впечатлением от фильма...
Егор смотрел «Корабли в Лиссе» вдвоем с Ревским, в маленьком зале киностудии. Ревскйй «выцарапал» фильм в кинопрокате и «выбил» на полтора часа зал для просмотра.
Экран был небольшой, но Егор сидел от него очень близко, море как бы обнимало Егора с трех сторон.
В целом от кинокартины впечатление осталось скомканное. Может, потому, что Егор нервно ждал кадров с Анатолием Нечаевым и за пестрым действием, за главным героем почти не следил. Шестнадцатилетний парнишка, будущий писатель, то превращался в героев своих еще не написанных книг, то попадал во всякие переделки в реальной жизни, но все это Егор воспринимал как вступление к главному. Пока не появился парусник «Фелицата»...
— Вот, сейчас...— прошептал рядом Ревский.
Тяжелые аккорды сотрясали зал и экран. Под глухую печальную песню (слов которой он не разобрал), Егор увидел скорбное шествие. Матросы несли носилки с зашитым в парусину телом капитана.Вдоль притихшего строя морских волков.
— Вот он, Толик, в безрукавке. Видишь?
Егор кивнул. Но не испытал ничего. Не смог он представить, что вот этот худой русый парень в опереточном костюме контрабандиста, с пистолетом за алым кушаком — его отец. Нереально все было. Не увязывалось... С другой стороны, нереальным казалось и то, что этого человека нет на свете. Как же нет? Вот он! Каждый волосок виден, капелька блестит на щеке...
Но разве это отец? Молодой, совершенно незнакомый человек в каком-то чужом, полусказочном мире...
Сумятицу мыслей перебило будто неслышным вскриком — загорелый длинноногий мальчишка в похожей на полосатый мешок фуфайке стоял рядом с этим... с Толиком, и вдруг уткнулся ему в грудь лицом. От плача затряслось вылезшее из прорехи плечо.
Потом показали мальчишку очень крупно. На миг оторвал он лицо от рубашки Толика, глянул исподлобья с экрана. Глаза были мокрые, капли оставили на коричневых щеках сырые дорожки.
— Гай...— сказал Ревский.
— Что?
— Гай, говорю... Мишка.
— А-а...
Ничего похожего на Михаила в этом пиратском юнге не было. Разве что в глазах, залитых слезами, такая же резкая синева. Но Гай снова прижалсялицом к Толику.
И странно — не было никакой печали у Егора, никакого ощущения тоски или несчастья, но вдруг засел в горле угловатый комок. Егор закашлял и сумрачноспросил:
— Он что это? По правде?
— Что?
— Ну... слезы...
— Дорогой мой, в кино все по правде, по-иному нельзя...
В этих словах почудился Егору отголосок другого разговора: когда Ревский говорил на давней репетиции, что Егор все делает ненатурально. И Егор сразу нервно подтянулся. А Ревский вдруг сказал в торчащий над спинкой стула микрофон:
— Стоп! — И экран погас, и зажегся желтый свет.
— Что? — спросил Егор, пряча глаза .— Конец сеанса?
— А ты хочешь смотреть до конца? Толика больше не будет...
— Ну и что? — взвинченно сказал Егор.
— Да ничего... Я подумал: вдруг тебе неинтересно...
— Интересно,— буркнул Егор.— А... Гай? Будет еще?
— Он — да... Но я хочу еще раз эпизод с Толиком показать, чтобы ты получше запомнил... Коля! Отмотай, голубчик, три минуты и пусти снова!..
И опять была сумрачная песня, носилки, строй моряков. Снова плакал Гай, а молодой моряк с пистолетом так и не увязался в душе Егора со словом «отец»... И с этим недоумением, с досадой и даже виноватостью смотрел Егор «Корабли в Лиссе» дальше. До той минуты, когда синее пространство быстро и неотвратимо заполнили непостижимо громадные паруса.
Это было как глубокий вздох. Или будто в глухой комнате бесшумно высадили окна и вошел влажный летний воздух...
Потом среди парусов показался тот мальчишка — Гай. Уже не в драной фуфайке, а в трепещущей на ветру алой блузе. Он стоял высоко на вантах, тонкий, с разлетающимися волосами, и даже не стоял, а будто летел вместе с парусами и ветром. И кричал встревоженно, отчаянно и радостно:
— Остров! Вижу остров!..
И Егор ощутил, что он сам — этот мальчишка. И высоту почувствовал, и ветер, и счастье открытия. Но это была секунда. А впечатление от надвигающихся парусов осталось надолго. Когда зажегся свет, они с полминуты сидели молча. Наконец Егор спросил, чтобы разбить неловкость:
— А почему этот фильм сейчас не показывают?
— Изредка идет на всяких заштатных экранах. И по телевидению как-то пускали…
— Я не видел.
Ревский вздохнул и сказал:
— Ну, что там говорить, это не шедевр. Дали вторую категорию, в некоторых газетах обругали. Много, мол, всякой дешевой символики, ненужной экзотики. Непонятно широкому зрителю...
— Все там понятно. А некоторые места просто здорово сняты,— честно сказал Егор.— Только...
— Что? — насторожился Ревский.
— Да нет, это уже не про кино... Просто как-то не верится, что тот пацан... Гай... это Михаил.
— И про отца не верится. Да? — тихо сказал Ревский.— Это естественно. Трудно так сразу... Но посмотреть, наверно, было надо. Ты сам просил.
— Да. Спасибо.— Егор встал.— Может, потом еще где-нибудь посмотрю, если будет случай.
— Думаю, что будет...— Ревский как-то несолидно поморщился, на носу и подбородке ясно выступали мальчишечьи веснушки.— Ты как-нибудь заходи ко мне домой, а? Поговорим спокойно про все... Я понимаю, наше прежнее знакомство было неудачное. Да черт с ним, а? Сейчас-то все по-другому...
«А что по-другому?» — подумал Егор, но стесненно сказал:
— Ладно...
— И фотографии покажу, у меня много. Я когда- то этим делом очень увлекался... А пока вот. Это тебе.— Он протянул конверт от фотобумаги. Егор взял, вынул снимки.
Это были кадры из фильма и моменты съемок. Гай на вантах, портрет смеющегося Толика в пиратской безрукавке. Егор начал всматриваться в его лицо, но вдруг застеснялся и спрятал фотографию под другие. И увидел снимок, не похожий на остальные: бледноватый, маленький, с какими-то пацанами.
Ревский сказал — тоже с непонятным смущением:
— А это... Здесь, конечно, еще труднее представить Толика отцом. Наша детская карточка, я «фотокором» снимал, самодельным автоспуском... Давай, покажу кто где...
Дома Егор закрылся в своей комнате и разложил снимки на столе. Вот Анатолий Нечаев и Гай в шеренге пиратов (опять колыхнулась в памяти сумрачная мелодия песни). Вот Гай целится из старинных пистолетов, а Толик на заднем плане беседует с Ревским. Снова строй пиратов, а перед строем Ревский и какой-то дядька у кинокамеры... Толик, Где и... это кто же? Мама такая  была тогда? Молодая совсем, в белой шляпе. Они втроем стоят на набережной (похоже, что в Ялте), и Гай устало прислонился к Толику. Прижался даже... И Егор вдруг дернул плечами от досады. От мгновенного укола ревности и от злости на этого растрепанного тощего пацана, который липнет к Толику...
Он тут же сердито засмеялся над собой: «Ты что, сдурел? Какое тебе дело? И что тебе этот Гай?»
А Гаю было наплевать на мысли Егора! Гай на фоне вздутых парусов, выгнутый как лук, тонкий, охваченный ветром, выбрасывал вперед руку и кричал, кричал о своем острове...
А инженер Нечаев, беззаботно смеясь, все смотрел и смотрел с большой глянцевой карточки на Егора, почти в глаза. Но именно почти. Словно в последнюю секунду неуловимо отвел взгляд, не хотел ответить на какой-то вопрос. Решай, мол, сам.
А что решать-то? Егор сжал губы, сложил снимки в пачку. Оставил один — старый, «детский».
Эта фотография притягивала его особо. Потому что не будь вон того мальчишки в коротких вельветовых штанах и мятой, вылезшей из-под командирского ремня рубашке, не было бы и Егора. Тут уж ничего не поделаешь...
Егор не искал сходства. Не похож он ни на взрослого Анатолия, ни на Толика-мальчишку. Давно известно, что он «вылитая копия» дяди Сережи, погибшего маминого брата. Да... И не сам по себе одиннадцатилетний Толька Нечаев интересовал Егора, а все, что было вместе с ним. Весь тот летний день, который был на фотокарточке размером девять на двенадцать.
Он, этот день, хорошо отпечатался со стеклянной пластинки старинного «фотокора». Контактный способ— отличная штука! Пускай сниэдйк бледный, зато виден каждый стебелек травы, каждый волосок во взъерошенных ребячьих чубчиках, каждый «глазок» от сучка на досках садовой эстрады. И звездочка на командирской, старой (сейчас такие уже не носят) пряжке Тоника. А на звездочке видны даже, Егор быстро отыскал в ящике лупу…Видны даже крошечные серп и молот с искоркой солнца.
Егор повел выпуклым стеклом по снимку. С напряженным, почти болезненным интересом вглядывался в каждую деталь. В те мелочи, которые были тогда. В лица ребят, которые тоже были тогда. Изумительная четкость предметов сделала мир на фотографии реальным. Вот царапина Н4 подбородке у девчонки. Вот репейная головка, приставшая к рубчатой ткани мятых штанов. За ремешком у мальчишки деревянный пистолет с ручкой, обмотанной, изолентой, и кончик изоленты отклеился...
Толща из трех с половиной десятков лет рас таяла, и Егор вплотную придвинулся к тому давнему новотуринскому лету сорок восьмого года, Словно даже запах травы ощутил. Но ведь это было тогда .
А сейчас? Где все это?
И впервые коснулась Егора вечная загадка. Словно темным крылом на него махнули. Как это — было, а теперь нет ? Куда девается уходящая жизнь? Как это может быть, чтобы вот такого настоящего дня — с травой, солнцем, встрепанными живыми ребятами— не стало?
Что такое время?
А может, убежавшие дни все-таки исчезают не совсем? Может, где-то они есть, сохранились? Может, люди когда-нибудь научатся их возвращать? А зачем? Наверно, чтобы не делалось так обидно; было , и вдруг — нет...
Семеро мальчишек и длинная девчонка стояли перед полуразрушенной эстрадой в запущенном саду. Веселые, разгоряченные после сыгранной самодеятельной пьесы про шпионов (Ревский о ней рассказал). Но пьеса эта, игра эта тоже была тогда. Сейчас ее нет, И ребят этих нет. Дело даже не в том, что вот этот пацан, Толик, потом погиб. Ж и вы е—-они тоже не те...
Мальчик с деловито прикушенной губой (дергает нитку автоспуска), с тюбетейкой на пружинистых кудряшках, в старомодном матросском костюме с галстучком и длинных чулках —: теперь заместитель главного режиссера, автор нескольких фильмов. Он-то, замглавреж, есть, а где вот этот мальчик?
А вот Рафик, Рафаэль. Тоже теперь в кино. Мультики делает. Говорят, хорошие, лауреатом стал. Ладно. А большеглазый пацаненок в пилотке и ковбойке сохранился в лауреате? Остался?
«А может быть, это неважно? — подумал Егор, с новой тревогой— Может, важно то, что останется после?
После — это когда? Когда в длинной киноленте дней мелькнет черный кадр и дальше кадры пойдут пустые? Без тебя? «Это для меня пустые и черные. А для  других?..»
«А что тебе до других? Ты про это не узнаешь...»
«Обидно... А если ничего не останется, еще обиднее...»
«А что ты хотел оставить? И для кого? »
Это уже породило на разговор с Михаилом в поезде. Но Егор прогнал воспоминание об электричке. Он хотел разобраться сам, без Михаила. Разобраться и с загадкой времени, и с мыслью, что его, Егора, тоже когда-нибудь не станет на свете.. И с вопросом: где, что и для кого останется от него в бесконечном и необратимом времени?
От Шурика Ревского и от Рафика останутся фильмы. От мальчика Толика остались людям подводные аппараты для изучения морских глубин. А еще... еще он, Егор, остался... Ну и что? Вот подарок человечеству! А что Егор сам оставит после себя? Мальчишку с красивым командирским лццом, в аккуратном, по росту, военном костюме оставит свои книги. Потому что он — писатель Олег Наклонов. И, кстати, тоже отец. Он тогда, на выступлении, говорил про сына. Про наследника...
Любопытно, что за сын у этого писателя? Небось образцовое дитя, отличник и ученик музыкальной школы.
Ревский упомянул мельком, что и сам Наклонов был «мальчиком тимуровского плаца».
— Только чересчур,— добавил он с холодноватой усмешкой.
— Как это «чересчур»? — спросил тогда Егор.
— Ну... этакий несгибаемый командир. Не лишенный, впрочем, некоторого себялюбия... По крайней мере, дружба Толика с Олегом кончилась дуэлью. Даже с кровью...
— Как это?
Ревский увлеченно, хотя и несколько торопливо (уже заглядывали в дверь и намекали Александру Яковлевичу, что его ждут) рассказал про стычки «робингуда» Нечаева с командиром Нзклоновым, про «волчью яму» в лагере и про драку на Черной речке, когда будущий инженер-подводник расквасил будущей литературной знаменитости нос,
— Впрочем, потом они оба вспоминали об этом с юмором. Жаль, что встретиться во взрослой жизни не успели...
— Александр Яковлевич, а... Толик,.. он что-нибудь рассказывал про Крузенштерна?
— Да! Он им увлекался, он стихи про него написал. И про одну рукопись о нем упоминал, целая история. Он и в Севастополе про нее говорил,
— Наклонов у нас в школе выступал, он книгу про Крузенштерна пишет. Значит, он с той поры этим и заинтересовался?
— Все возможно. Олег был личностью твердой, но и впечатлительной...
Ревского опять поторопили, и он попрощался, снова сказав, чтобы Егор звонил и заходил. Тот спросил напоследок:
— А вы с Наклоновым встречаетесь?
— М-м... да. Изредка. Жизнь суматошная.
— Александр Яковлевич, вы не говорите ему про меня. И вообще никому, ладно?
— Конечно! Это уж, Егор, ты решай сам...
...Егор снова наклонился над фотокарточкой. Командир Наклонов держал руки по швам и смотрел перед собой уверенно и твердо. А Толик улыбался и немного щурился от солнца. И Егор испытал вдруг веселое удовольствие, что невысокий щуплый Толик разбил нос рослому, сильному на вид Наклонову.
Через несколько дней случилось неожиданное и неприятное. Егор шел в туалет, чтобы подымить на большой перемене, и путь ему заступили два второклассника: Стрельцов и Ванька Ямщиков.
— Кошак,— сказал Стрельцов, наклонил набок голову и глянул нахально.— Чего вам опять надо от его брата? — Он кивнул на Ваню, Тот стоял спокойный, но с напряженными плечами и с кулаками в карманах.
— Не понял,— Егор за лаконизмом скрыл растерянность от фантастической дерзости малявок. Тех, между прочим, стало больше: бесшумно обступили они восьмиклассника Петрова.
— До чего непонятливый,— задумчиво произнес Стрельцов и сощурился. А Ваня тихо, но зло сказал:
— Вчера ваш Копчик и еще какие-то, опять к Веньке полезли. Что вам надо?
Егор хотел искренне сказать, что лично ему ничего от Редактора не надо, но малявка Стрельцов качнул голову к другому плечу и вполне серьезно пообещал:
— Кошак, ты доскребешь...
Всему есть предел. Егор смерил расстояние до Стрельцова.
— Ты на что рассчитываешь, крошка? На то, что микроба нельзя расплющить кулаком?
Он, Стрельцов, далеко пойдёт — юмор у него, у негодяя:
— От микробов и слоны дохнут. Нас много. Их и правда стало много. Человек тридцать, и все мальчишки. Из двух классов, что ли, собрались? И молчаливые такие, не по-хорошему сдержанные. Вот опять дурацкое положение!
— Да я-то при чем?! — рявкнул Егор.— Вы что, совсем психи? У Веньки с Копчиком свои дела, мне на них обоих плевать! А Копчика я давным-давно в глаза не видел!
Это была правда. Егор не был в «таверне» больше недели. То опять куда-то Курбаши с ключом исчез, то события всякие: разговор с Михаилом, Ревский, кино. И мысли после этого... А еще причина — тот же Копчик: не хотелось встречаться. Сразу начнет канючить насчет долга, а таких денег пока нет...
— Как увидишь, скажи ему: пускай Веньку больше не трогает,— потребовал Стрельцов, не опуская дерзких глаз.
— А вот ты пойди и скажи. Я вам не нанимался.
— Найти не можем,— объяснил сбоку незнакомый мальчишка с глазами-угольками.— Найдем, ему хуже будет...
— Бедный Копчик,— сказал Егор.
— Бедные будете вы все, если еще Ванькиного брата тронете,— неожиданно взъярился Стрельцов.— Думаешь, мы не найдем вашу «таверну»? А когда найдем, выжжем, как паяльной лампой! Мой дедушка так в деревне клопов выжигал!
Егор ощутил что-то вроде уважения. Сказал серьезно:
— Это я передам. В целях противопожарной безопасности...
— Тебе письмо,— сказала Алина Михаевна, когда Егор пришел из школы.— Странное, без обратного адреса. А штемпель среднекамский. От кого бы это? — В голосе ее было спрятанное беспокойство.
Конверт лежал на столе в комнате Егора. Понятно, почему письмо шло целую неделю! Михаил не написал индекс и перепутал номер квартиры. А еще милиция!.. Вскрыть конверт Егор не успел, мать снова появилась на пороге. С бумажкой в руке.
— А вот тоже непонятное... Счет за разговор со Среднекамском... Это ты говорил?
— Почему именно я? — растерянно буркнул Егор.
— А кто? Я туда не звонила, папа всегда говорит по служебному... Горик, с кем ты разговаривал в Среднекамске? Скажи маме...
«Все, Кошак, раскалывайся,— сказал себе Егор.— Пора».
— Ну, разговаривал...
— С кем?
Егор сел на тахту и зевнул.
— С братом.
— С кем?.. О, господи...
— С двоюродным братом. С Михаилом Гаймуратовым,— глядя в стену, монотонно произнес Егор.
Мать села на стул. И Егор вспомнил картину, которую видел в «Огоньке», репродукцию. Называется «Похоронка». Там женщина в платке и ватнике так же сидела и держала в опущенной руке белый бумажный квадратик. Правда, мать в атласном халате не похожа была на ту изможденную колхозницу, и не было на стене черного репродуктора, и коптилки на столе не было. Но в позе матери была такая же безнадежность... Впрочем, ненадолго!
Алина Михаевна гневно взметнула прическу, лицо покраснело.
— Значит, он, мерзавец, все же наболтал тебе эту чушь!
— Ну зачем так... про чушь-то? — тихо сказал Егор.
— Потому что это самая настоящая и...
— Не надо, мама... И ничего он не наболтал. Ты сама говорила слишком громко.
— А ты подслушивал!
— Вот он подслушивал...— Егор дотянулся до ящика в столе, вытащил «Плэйер».
Алина Михаевна слушала свой диалог с Михаилом всего полминуты, потом сказала с неприятным взвизгом:
— Выключи! Сотри!
— Сотру. Теперь уже все равно... Только при  записи я тут целый ансамбль стер, а кассета чужая. Хозяин с меня девятнадцать рублей трясет... Это еще по-божески, потому что знакомый. Ты выдай, ладно? А то я затянул с долгом...
— Еще чего! — Алина Михаевна резко шагнула к двери и обернулась.— Я должна оплачивать твои шпионские фокусы!.. Как ты смел тайком записывать разговор матери?!
— Не матери, а мента. Я думал, он капать на меня пришел.
— Боже, это что еще за выражения?! Где ты нахватался таких блатных словечек?!
— На факультативе по эстетике,— вздохнул Егор.— Девятнадцать рэ за кассету да три пятьдесят за телефон — деньги, что ли? Да еще пятерку бы, а то даже на буфет не осталось.
— На буфет получишь, а про остальные я расскажу отцу,— с необычной решительностью заявила Алина Михаевна.
— Какому... отцу? — вполголоса спросил Егор.
— Да ты что!.. Горик...— Она опять села в похоронной позе.— Что же... значит, наш папа теперь уже не отец тебе?
— Я просто уточнил,— глупо сказал Егор.
— Тому ... человеку, Горик, я рассказать уже ничего не могу... Он был... хороший человек. Но тебя еще на свете не было, когда его не стало. А папа... он хоть раз когда-нибудь... дал тебе разве понять, что ты ему не родной? Вспомни! А?
— Да, вспомнить есть что,— резиново улыбнулся Егор.
—Горик... В конце концов, ты же должен понимать. Папе мы обязаны всем. Всем ...
— Чем? — холодно ощетинился Егор.
— Он тебя растил и кормил!
— Рос я сам. А кормил, потому что обязан. Раз усыновил. И еще будет кормить... Пока фамилию не сменю.— Последние слова у Егора выскочили неожиданно.
— Фа... что? Ты сошел с ума! Кто тебе разрешит менять фамилию!
— До паспорта два года. А там — сам себе хозяин.
—И это за все, что он для тебя сделал!
— Что он для меня сделал? — спросил Егор и почувствовал неожиданные, совсем детские слезы.
— Он тебя воспитал.
— Да уж,— сипло отозвался Егор. —  Воспитывать он умел... Хоть бы ремнем, как нормальный отец нормального пацана, а то ведь... методика целая. Не лень было за прутьями ходить.
— Ну... он же не со зла. Не потому, что ты... не его. Он боялся, что ты станешь... Господи, кругом только и слышно о трудных подростках, о детской преступности. Отца можно понять, Горик... Ты, может быть, ему еще спасибо скажешь...
— Уже сказал,— горько хмыкнул Егор. Вспомнил стамеску.
— Если бы не папа, еще неизвестно, кем бы ты стал.
— А кем я стал?
Алина Михаевна помолчала и сказал а с трагической ноткой.
— Да, надо признать. Ты стал неблагодарной свиньей.
— Вот видишь.
— Бессердечным эгоистом.
— Именно,— кивнул Егор.
— Я давно хотела сказать, давно замечаю... Ты...
— Что?
— Горик, ну как ты можешь?
— Что я могу?
— Вообще... С матерью так разговаривать.
Егор подумал.
— Мама, а когда он меня лупил, очень слышно было, как я орал? Через двери... Или ты уходила подальше?
Мать запалакала, и Егора царапнула жалость. Или угрызение какое-то. (Боба Шкип любил говорить: «Иногда совести уже нет, а угрызения ее еще остались»). Это бывало и раньше, если мать начинала ронять слезы.
— Горик, давай договоримся. Не будем ни о чем папе рассказывать, а? У него и так неприятности на работе. Ведь все равно ничего не изменишь.
— А я рассказывать и не собирался...
Он-то не собирался. Но сама Алина Михаевна не выдержала, в тот же вечер обо всем рассказала мужу.
— Егор! — крикнул тот из своей комнаты.— Загляни ко мне, дружище!
Егор вошел. Все было, как всегда. И розовый, как дамская комбинация, абажур... Только черного футляра не было, Гошка давно его растоптал и выкинул в мусорный контейнер.
— Свет-Георгий,— сказал отец. Иногда он так обращался к Егору, потому что официально, по метрике, тот и был Георгием.— Для начала вопрос: не звонила ли мне дней семь-восемь назад из другого города некая дама со скандальным голосом?
— Звонила. Говорит: нет его ни дома, ни на рабботе...
— Та-ак...— Виктор Романович обернулся к матери (та появилась в дверях ).— Значит, укатила в столицу все-таки, стерва. Я же говорил им: нельзя этой бабе доверять. Теперь понятно, почему крик в министерстве...
— А Пестухов что?
— А все то же: «Товарищи дорогие, но я же еще когда предупреждал...» Ну ладно, мы еще посмотрим, в горкоме я уже мосты навел...— Он повернулся к Егору.— Ну, так что, юноша?
— Что? — слегка растерялся Егор.
— Мама сказала, что ты проник в нечаянную семейную тайну. Так?
— Выходит, проник...— нехотя сказал Егор.
— Но ты же понимаешь, надеюсь, что это никакой роли не играет? Легкая анкетная деталь, не более. Не правда ли?
— Как это? — Егор старательно смотрел на абажур.—Я хочу сказать, что на наших отношениях это никогда не сказывалось и не должно сказываться впредь. Не так ли? — Виктор Романович умел авторитетно улаживать производственные конфликты и, судя по всему, полагал, что сейчас дело не сложнее.
Егор неопределенно шевельнул плечом. Виктор Романович бодро произнес:
— Вот и прекрасно! А то мама тут в панику ударилась, будто ты собрался фамилию менять...А?
— Это мама сказала... А я вообще разговора не заводил. Знал и молчал. А она счет за телефон увидела и в крик...
Виктор Романович повернулся к жене:
— Ну, а в чем проблема? Трешки несчастной, что ли, жаль?
Алина Михаевна потерянно сказала:
— Да разве в деньгах дело... Там и письмо, и кассета эта. Все у меня в голове перепуталось.
— Ну, заплатим и за кассету, раз так вышло...— с неожиданной усталостью сказал Виктор Романович.— Не пришлось бы в скором времени по другим счетам платить, покрупнее...
Егор перевел взгляд с абажура на отца. В глазах плавали зеленые пятна, и все же различил Егор, что отец сидит обмякший, утомленный. А потом разглядел и лицо — обрюзгшее, с незнакомыми складками. Впрочем, Виктор Романович тут же подобрался.
— Ну, а что за письмо? Если не секрет.
— Не секрет, фотокарточка. Что, я не имею права знать, как выглядел... тот отец?
— Имеешь, имеешь,— в голосе Виктора Романовича уже звучала бодрая снисходительность.— Куда деваться, раз уж так получилось. Но вот что, Георгий-свет. Помни, что все-таки ты Петров. Кроме тебя у нас с мамой детей нет. Единственный наследник. Ведь не кто-нибудь, а мы тебя, так сказать, взлелеяли...
— Лелеяли, так сказать, заботливо,— не сдержался Егор.
Отец помолчал и сказал примирительно:
— Я понимаю. Да ведь без конфликтов нигде не проживешь. Без них, как говорят, развитие останавливается... Ты в прежние годы тоже был не сахар, я помню...— Он нервно усмехнулся.— И я не Макаренко, всякое бывало, сгоряча-то...
Егор опять стал смотреть на абажур.
— И вот еще что, дружище...— Виктор Романович сел прямее.— Ты пойми. Наша фамилия в городе известная, мы у людей на виду. Надо марку держать. Уяснил?
— Насчет марки? Уяснил,— тихо сказал Егор.— Только насчет «сгоряча» ты не говори. Ты перед этим каждый раз руки мыл... Пойду я, уроков много...

Засов
Чтобы не оставлять следов на свежем наметанном снегу, Кошак привычно прыгнул от дыры в заборе на кирпичный выступ у входа в погреб. Толкнул дощатую дверь. Промерзшие ступеньки запели под ногами. Был сегодня крепкий холод — видно, пришла наконец настоящая зима.
Внизу, в темноте, Егор стукнул по внутренней двери. Условными ударами: раз-два, раз-два, раз- два-три («Чижик-пыжик, где ты был?»}. За дверью было тихо: выжидали. Кошак постучал опять (такое правило). Тогда откинули крюк.
«Таверна» дыхнула на Егора привычным теплом, сладковатым запахом заплесневелых углов, обугленного железа печурки. И сигаретным духом, Раньше, при Бобе Шкипе, порядки были нерушимые: курили только в отдушину и дымоход. Сейчас эсе чаще дымили просто так. Иногда Курбаши говорил: «Эй вы, кто смолит, передвиньтесь к печке, чтоб тянуло... Да не елозьте задницами, а передвиньтесь. А то скоро вознесемся от дыма, как монгольфьер...» («Как чё?» — иронично спрашивал Копчик). Но табачный аромат был уже неистребим. Мать не раз принюхивалась к финской курточке Егора, когда он вечером являлся домой. И в глазах Алины Михаевны был безмолвный и тревожный вопрос. Впрочем, она знала, конечно, что Горик насчет курения не безгрешен. Оба, однако, «соблюдали приличия» и молчали,..
Сейчас смолили двое: белобрысый безбровый Сыса (тот, что когда-то вместе с Копчиком привязался к Гошке) и «мышонок» Позвонок — тихий пятиклассник с лицом испуганного отличника. Сыса курил нахально, а Позвонок дисциплинированно пускал дым в открытую печурку. Он был счастлив и этим — Валет лишь недавно позволил ему курить.
Сам Валет кейфовал — томно полулежал на клеенчатом диване, притащенном со свалки, и слушал кассетник (не «Плэйер», конечно, а добитую «Весну»). Сдержанное ритмичное «дзым-бам» напоминало трудягу-тепловоз на маневровых путях.,. Пуля сидел у Валета в ногах и услужливо держал кассетник на коленях.
Еще один мышонок — Липа — в углу щепал топориком лучину для растопки. Печку разожгут, когда на дворе совсем стемнеет и можно будет не бояться, что стелющийся дым из спрятанной в кирпичах трубы выдаст здешний приют. А пока нагонял уютное тепло (и сумму на счет местного ЖЭКа) электрический рефлектор. Подпольное подключение к щитку местной котельной было сделано по всем правилам техники и конспирации.
На другом диване — поновее и пошире — перекидывались картами Копчик, длинный Мак (не от шотландского имени, а от прозвища Макарона), сам его сиятельство Курбаши и Баиьчик — подросший и уже милостиво допускаемый к развлечениям старших.
Яркая лампочка под фаянсовым треснувшим колпаком освещала подземную комнату с кирпичными стенами и прогнившими плахами пола. Со стены, с нового плаката, лукаво, умудренно и слегка устало улыбалась Алла Пугачева — она стояла среди круглых коробок с фильмами и путаницы распущенных кинолент.
Другая стена пестрела старинными жестяными знаками страховых обществ и ржавыми объявлениями типа «Не влезай, убьет!», «Посторонним вход воспрещен», «Осторожно, высокое напряжение!» и «Опасная зона». Их отдирали с покосившихся деревянных ворот, заборов, столбов и трансформаторных будок— из любви к искусству. Начало этой коллекций положил, говорят, Кама, притащивший черный жестяной щиток со словами: «Граждане! Сделаем наше кладбище местом достойного поминовения усопших! »
Три таблички украшали оббитую жестью дверь в дальнем углу. На первой был череп с молниями, на второй — стеклянной — надпись «Директор», на третьей — «Осторожно! Злая собака!»
Ни директора, ни собаки за дверью не было, а была пустая комната с кирпичным полом и забитым досками окошком под потолком (в нем осталась отдушина величиной с кулак). Здесь, бывало, хранились добытые у малобдительных владельцев велосипеды. В заиндевелом углу лежала кое-какая еда. Валялись ящики и поленья для печки. Здесь, у отдушины, в прежние времена курили. Сюда же Валет иногда отводил «для воспитательных целей» мышат.
По-домашнему тикали ходики с бегающими кошачьими глазками — их тоже в свое время принес откуда-то Кама...
Все здесь было свое, привычное для Кошака. И он был в «таверне» привычным, желанным. Своим.
Курбаши милостиво сделал ему ручкой. Остальные тоже так или иначе изъявили удовольствие. Лишь у Копчика на капризном личике появился нетерпеливый вопрос: «Как насчет долга?» Егор сел к расшатанному круглому столу, деловито выложил три пятерки, трешку и металлический рубль. И японскую кассету. Разговор Михаила с матерью был уже стерт. У Егора была мысль предложить Копчику на выбор — или пусть берет назад чистую кассету из-под «Викингов», или девять рублей за нее. Но в последний момент его словно что-то под руку толкнуло: кассету сунул в карман.
— Вот, Копчик, твои деньжата. Будем в расчете.
— Давно пора,— сказал неблагодарный Копчик и уперся глазами в нагрудный карман Егора.— А кассета? Она самая?
— Она...— туманно улыбнулся Егор.— Только уже не с «Викингами». Так что тебе она ни к чему.
— А говорил, что посеял,— подозрительно сказал Копчик.
— Долго было объяснять... Пришлось один срочный разговор записать, а чистой пленки не оказалось. Случаются детективные моменты...— Егор говорил лениво и загадочно.
Копчик на детективный крючок не клюнул.
— Такую запись сгубил. Надо было с тебя три червонца стрясти..
— Можно было и три, — поддразнил Егор.— Дело того стоило. Но теперь поздно... Да ты не вешай нос, Копчик, девятнадцать гульденов тоже деньги. По крайней мере, не придется тебе с Хныком и Чижом копейки у Редактора выпрашивать.
Копчик глянул быстро и со злостью: «Откуда знаешь?» И это «выпрашивать», видно, тоже уловил. До вопросов, однако, не унизился, небрежно разъяснил:
— С твоим Редактором дело другое. Мне там не копейки важны, а принцип.
— Это я понимаю,— примирительно сказал Егор. Привалился к столу. Зевнул.— И все же? Копчик, ты Ямщикова оставь.
Копчик очень удивился:
— С чего это?
— Вот с «того»,— вздохнул Егор,— Тебе «принцип», а на меня в школе шишки.
— «Фыфки»,— робко пошутил в углу Липа, вспомнивший недавний телефильм про пацаненка, не умевшего говорить букву «ш».
— «Хыхки»,— поддержал его Позвонок и закашлялся.
— Позвонок, брось курить,— сказал Валет.— Вторую сегодня сосешь.
— Мне маленько осталось.
Валет ласково пообещал:
— Позвонок, накажу. Будет больно.
Тот быстренько сунул окурок в печку. Копчик сказал Егору:
— A ты здесь при чем? У меня к вашему чокнутому Ямщикову свой интерес.
— Ты объясни это нашей директорше Клаве. Она-то знает, что в первый раз именно я тебя на Веньку навел.
— Первый раз был у кассы цирка, а не с тобой.
— Этого Клава как раз не знает...
— Вот ты и объясни ей,— злорадно предложил Копчик.— Тебе надо, ты и объясняй. Если так ее боишься.
Егор не боялся. Не в директорше дело. Дело в том, что не должен больше Копчик трогать Ямщикова. Пусть Редактор ходит спокойно. Так хочется Егору. Так ему лучше почему-то. Хотя бы потому, что не надо отвлекаться на Веньку мыслями, когда думаешь о чем-то серьезном, Например, о парусах…
И вообще, рылом не вышел Коцчик, чтобы таких, как Венька, ломать. Уж если даже ему, Кошаку, Редактор не по зубам, то другим и подавно...
Егор удивленно прислушался к себе и понял: сознание, что Венька Редактор ему не по зубам, не вызывает ни озлобления, ни простой досады. В другое время, еще недавно, Кошак спать бы не мог, придумывал бы способы, как сделать этого гада Ямщикова покорным. А сейчас? Что же случилось? Все мысли текут словно на фоне синего экрана, где вырастают многоэтажные, неотвратимо наплывающие паруса...
Но ведь в глубине души Егор отступился от Веньки еще до парусов. Даже до телефонного разговора с Михаилом. Почему? Как разобраться?
Впрочем, он и не пытался разбираться. Воспоминание о парусах опять стало главным. Они двигались уверенно, словно их нес не корабль, а сама судьба. Или время. То нерушимое, равномерное, безостановочное время, о котором думал Егор, когда смотрел на маленький снимок сорок восьмого года.
И это движение парусов в памяти Егора совершалось под сумрачную мелодию песни, которую в фильме пели матросы. Егор удивился, что вспомнились слова:
Опускается ночь — все чернее и злей,
Но звезду в тучах выбрал секстан...
И еще:
После тысяча миль в ураганах и тьме
На рассвете взойдут острова.
Беззаботен и смел там мальчишечий смех,
Там по плечи густая трава…
И дальше:
Мы будем помнить путь в архипелаге,
Где каждый остров был для нас загадкой...
Стоп... Это уже не из фильма. Это песня Камы. Как две песни сложились в одну? Вроде бы и не похожи... Нет, что-то есть похожее. Настроение? Или то, что там и там — про острова?
Был бы здесь Кама, взял бы гитару... Тогда можно было бы сравнить эти песни.
Но Камы нет. Есть лениво усмехающийся Курбаши, вечно сонный Мак-Макарона, облизывающий пухлые красные губы Валет. И Копчик... Тот уже начал заводиться. Скоро запсихует. Потому что наверняка принял минутную задумчивость и рассеянную улыбку Кошака за ленивое презрение к нему, к Копчику.
А Егор поймал себя на том, что смотрит на всех как-то издалека. Словно прощается,.. Д а ты что, Кошак?! Из-за Копчика, что ли? Неужели все ломать из-за этого кретина?
— Ничего я Клаве объяснять не буду,,.— Егор мягко потянулся и поудобнее устроился на табурете. Грудью лег на стол.— Я тебе, Копчик дорогой, объясню. Ты своими психологическими экспериментами... Эксперимент это значит опыт, Копчик,.. Ты ими всем нам свинью подкладываешь.— Он весело оглядел всех по кругу: — Кстати, интересная информация, джентльмены. И ты, Копчик, послушай… Созрела негаданная сила в лице микромышат нашей образцовой школы. В классе, где Венькин брат учится. Лидер — некий Стрельцов. Грозили нашу резиденцию отыскать и выжечь нас, как клопов... Может, и не выжгут, но хорошую дымовуху эти гаврики пустить могут. Бдите...
— Стрельца я знаю,— подал голос Позвонок. И польщенный общим вниманием, заторопился: — Он недалеко от нас живет, у него сестра большая уже детка, начальница в клубе «Искра», я туда раньше ходил,... А отец Ваньки Ямщикова им шахматы сделал большущие, вот такие, на своем станке точил. Я у них одного короля стырил, они его чуркой от городков заменили, а Венькин отец его снова сделал в своей мастерской, на станке...
— Богато живет мужик,— лениво сказал Курбаши.— Мастерскую имеет с техникой...
— Да не...— Позвонок хихикнул.— Это у него сарай. А станок маленький... Я видел, мы почти рядом живем.
— Сарай-то во дворе? — безразлично спросил Копчик. И Егор насторожился.
— Ага. Рядом с нашим забором.,.
— Кто кому еще дымовуху...— Копчик суетливо подобрался. Глазки сделались как буравчики.— Стружки, они хорошо горят...
— И хозяину штраф от пожарников, а то и срок,— подал реплику сонный Мак.— У Копчика котелок тумкает...
«Только без горячки,— сказал себе Егор.— Только виду не показывай, что тебя это царапает...»
Он сказал с безразличным зевком:
— Совсем ты съехал по фазе, Копчик. Засыплешься ни за что...
— Это как? — Глазки-шурупы ввинтились в Егора.
В самом деле, как? Сунут в щель сарая бумажный пакетик с простой химической смесью. Она известна любому, срабатывает через несколько минут. И никаких следов.
Стараясь не показывать беспокойства, Егор сказал:
— Курбаши, объясни этому болвану. Закон нарушает...
Закон был такой: «таверна» сама по себе ни на какие дела не ходит. Здесь собираются для отдохновения души. У каждого на стороне могут быть друзья, заботы, всякие «операции», но к «таверне» это прямого отношения иметь не должно. Подвигов своих здесь друг от друга не скрывали (народ надежный), прятали иногда в «директорской» кое-какие вещички — но и только. Никогда Курбаши не звал с собой на «работу» никого из «больничников». И вообще никто друг друга не звал. Разве только если надо заступиться за своего...
Может быть, потому и жила в Больничном саду подвальная «таверна» дольше других «бункеров» и «блиндажей». Она была как мирная гавань для возвращавшихся с промысла флибустьеров.
Но сейчас Курбаши сказал, что закона Копчик не нарушает. Если ему охота сделать иллюминацию— дело его. Он пойдет на это не с «больничниками», а со своими кадрами.
— И Позвонка сманивать не вздумай,— предупредил Валет.— Мальчику ни к чему мелкая уголовщина.
— Обойдусь,— деловито .сообщил Копчик. Он посверлил Егора ехидными глазками, и Егор понял: угадал гад Копчик его тревогу, его боязнь. И теперь уже не назло Веньке Ямщикову, а назло ему, Кошаку, будет двигать свой пожарный план.
— Ты к Редактору что-то имеешь, а что тебе отец-то его сделал? — тихо спросил Егор. И все удивленно примолкли. Такая «моральная» постановка вопроса была здесь в новинку. Копчик среагировал быстро:
— А, одно семя!
Тогда Егор сказал напрямик, тяжело, с расстановкой:
— Копчик. Не делай этого.
— Ты чё! — Копчик подскочил, будто в зад ему воткнулась диванная пружина.— Такой сделался, да? На своих, падла!
Это он пока только заводился. Однако скоро (Егор, это знал) Копчик заверещит и кинется как злая крыса.
Но было уже все равно, и Егор сказал с ленцой;
— Что-то погода меняется. Не знаешь, Копчик?
— Чё?..— он малость осел от неожиданности. — Колено болит,— пояснил Егор.— Всегда ноет к смене погоды. С той поры, как я его о твои зубки починил. Помнишь?
— Ты... ты...— не то запел, не то заплакал Копчик и  приготовился прыгнуть. Егор встал, пяткой отбросил табурет. Курбаши властно сказал:
— Ша, джигиты! Если охота, идите на воздух. Или хотя бы в «директорскую». И чтобы без смертоубийства...
Егор скакнул спиной к двери. Оттуда проговорил:
— Не пойду. Здесь скажу... Ты, Копчик, не сунешься к сараю Ямщиковых. И Веньку больше не тронешь. Усек? А то говорить я с тобой буду... как при первой встрече.
Копчик взвизгнул и рванулся, но Курбаши дернул его за свитер. Кинул на диван. И встал сам.
— Кошак, ты что? Ай, нехорошо. Мы тут, можно сказать, одна семья, а ты...
Егор знал, с какой силой надо грянуться спиной о дверь, чтобы она открылась мгновенно. И сказал в рыжее лицо Курбаши:
— Вот и послушайте меня тихо, по-семейному, Копчик не сунется к Ямщиковым, а ты, Курбаши, за этим проследишь...
— А ну, иди, поговорим,— нехорошо попросил Курбаши.
Егор спиной вышиб дверь, и она тут же захлопнулась. В морозном «предбаннике» — глухой мрак. Где же засов?.. Черт, где засов?! А, вот! Железо лязгнуло. В ту же секунду на дверь надавили изнутри. Фиг вам! Щеколда, на которую Курбаши, уходя, вешал амбарный замок, выдержит долго... А чтобы вы там приутихли — вот! Егор нащупал над головой провисший провод и рванул. За дверью взвыли и стало тихо. Ищут спички...
Егор выбрался в сад. Было уже совсем темно. Хорошо пахло снегом, он еле мерцал. Набирая снег в ботинки, Егор добрался до кустов у разрушенной стены. Здесь была замаскированная железная труба дымохода. В полуметре от земли.
Егор сказал в пахнущий дымом раструб:
— Эй, Курбаши! Подойди к печке, поговорим...— Он знал, что в подвале голос его звучит гулко и утробно, будто заговорила сама печка.
Было тихо. Егор ждал. Сердце колотилось нестерпимо. Как в давние времена, когда приближалась неотвратимая отцовская расправа. Но сейчас — черта с два! Расправы не будет!
Из трубы наконец донесся голос Курбаши:
— Ну, Кошачок, ты даешь...
— Даю...
— Чего хочешь?
— Того, что сказал. Чтобы Копчик усох и не выступал. А ты за ним последил.
— Иди открой дверь, дурак. Тогда поговорим.
— Я что, шизофреник?
— А разве нет? Ты думаешь, засов тебя спасет навеки?
— На некоторое время,— сказал Егор. И от волнения закашлялся. Прижал к губам горсть снега.
— На маленькое время, Кошачок,— донеслось из трубы.— Ай, на совсем маленькое, дорогой. А как будем разговаривать, когда встретимся? А?
— Вежливо будем.— Егор слегка успокоился.— Ты же меня давно знаешь, Курбаши. Разве я такой безмозглый, как Копчик? Не в засове дело. Есть запоры покрепче...
— На что намекаешь, дорогой?
— А вот слушай, дорогой... И скажи там, чтобы не ломали дверь, бесполезно... Помнишь, Копчик дал мне кассету с «Викингами» и мы слушали? А потом Копчик слинял, а мы остались, да еще Гриб  заглянул. Ты о чем тогда говорил? Говорил ты, Курбаши, как смешно лишился колес один автомобиль в дальнем гараже за кино «Буревестником». И как ловко вы с Грибом катнули эти колеса нужным людям...
— Сволочь,— сказал Курбаши.— Ну, Кошак, какая же ты...
— Ти-хо... Что ты нервничаешь? Ну да, ты догадался, почему стерлись «Викинги». Что-то меня будто в руку тогда толкнуло — на запись нажать. По-научному называется «интуиция».
— Га-ад...— дохнуло из трубы.
— Ну, зачем так, Курбаши-джан? — мирно сказал Егор.— Ничего же не случилось. Никто пока запись не слышал...
Теперь Егор почти успокоился. Душа его радовалась спасительной выдумке. Вдохновение не раз выручало Егора в отчаянные моменты, не подвело и сейчас. Как здорово, что он догадался не отдать кассету Копчику, намекнул насчет важной записи! Еще не знал, зачем это надо, а инстинкт сработал...
— Кошак, ты чего хочешь-то? — уже по-иному, покладисто спросил из глубины Курбаши.
— Я? Да ничего. Только чтобы с Ямщиковыми обходились вежливо. И чтобы...— Егор нервно усхмехнулся,— со мной тоже. И тогда запись не услышит ни один смертный.
— О’кэй...— после небольшого молчания отозвался Курбаши.— Провод-то подцепи обратно, Кошачок, дышать не видно. И дверь отопри.
— Не-е! Темно там, еще шарахнет током. Технику безопасности надо соблюдать. Сами почините, со свечкой.
— Ну, дверь открой.
— Окошечко в «директорской» распечатайте, кто-нибудь из мышат вылезет, отопрет. На десять минут работы. Как раз, чтобы мне кассету унести в надежное место...
— Умен Кошак,— вздохнул в подвале Курбаши.
— Да уж такой...
— С кассетой-то не балуйся. Потом поговорим еще.
— Можно и поговорить. Ну, пока...
Уже через пять минут, по дороге к дому, нервное ощущение победы сменилось у Егора тоской и страхом. Даже отчаянием.
Тоска была по «таверне», потерянной раз и навсегда: куда он теперь один-то денется? Страх — оттого, что расчет на кассету — слабенький, как паутинка. Что, если Курбаши придет в себя и засомневается? Потребует: «А ну, Кошачок, прокрути запись! Не пудришь ли ты мне извилины?» Тогда как быть?
«Тогда — кранты,— сказал себе Егор.— Хоть из города сматывайся». Потому что он знал: измену не простят.
Почему он так сразу — дверью хлоп и на засов? Все оставил за этой дверью, как отрезал! Из-за чего? Из-за злости на Копчика? Из-за этого шизика Редактора? Ох, дурак, дурак, дурак...
Дома он промаялся такими мыслями до полуночи и несколько раз решал: самое дело — вернуться в «таверну» и с небрежным смехом сказать, что история с кассетой — это сплошная хохма. Шуточка. Ну, пускай неудачная. Копчик, скотина, разозлил, вот он, Кошак, и психанул. Всякое бывает. Не станет же Курбаши из-за этого дела Кошака мордовать и гнать из «таверны».
И все же он не пошел. Во-первых, чувствовал: такую шуточку никогда Курбаши не простит. Потому что покусился Кошак на очень серьезную вещь — на его, курбашовское, доверие. В доносчики пригрозил пойти! А этим не грозят даже шутя. А во- вторых, если и примут обратно, не то уже будет отношение к Кошаку. Станет он как разжалованный из полковников в рядовые. А Копчик вознесется. И, кстати-, тогда уж постарается устроить «иллюминацию» обязательно...
Измотанный сомнениями, Егор наконец уснул, а утром поднялся с тем же страхом, с теми же терзаниями. И сперва не хотел даже в школу идти: нездоровится, мол. Но инстинкт подсказал: раскисать и прятаться нельзя — это еще хуже.
На первый урок Егор все же опоздал и шел к школе, когда совсем рассветало. Утро было ясное, снегу за ночь еще намело, и он сахарно сверкал. Разбрасывал разноцветные искры. И Егор приободрился. Сквозь сомнения и страхи пробилась мысль, которая вчера лишь задавленно копошилась под другими, трусливыми. Д аж е не мысль, а ощущение: он, Егор, пошел на разрыв с «таверной» не из-за ссоры с Копчиком. И не ради Веньки Ямщикова. То есть не только ради Веньки, прежде всего — ради себя. Потому что давно уже хотел какого-то взрыва в серой своей и монотонной жизни. Пусть болезненного разлома, пусть отчаянной встряски, лишь бы что-то изменилось...
В конце концов, разве не с этим тайным желанием каких-то перемен поехал он в Среднекамск к Михаилу?
«Не с этим! Ни с каким не с желанием! — рявкнул на себя Егор. И снисходительно, как бы со стороны, сказал себе :— Ну-ну... Егорушка. Не вертись, детка...» И с удивлением понял, что думает уже не о Курбаши, не о «таверне», а так... в себе самом копается. Ну и дела!..
Уроки прошли быстро, хотя и скучно. Разнообразие внесла лишь стычка Егора с Классной Розой по поводу пропущенного первого урока. «Ты, Петров, по-прежнему полагаешь, что тебе все позволено! Напрасно, голубчик. Не те времена...» Он не понял, какие «не те времена» и забыл о разговоре. Его занимало другое: в классе не было Ямщикова. Это почему-то слегка встревожило Егора. Он хотел даже заглянуть к второклассникам и спросить про Редактора у Ваньки, но... Да не то чтобы он опасался идти к этой нахальной мелкоте, а просто не хотелось. Облепят опять, прицепятся, как пиявки...
Дома снова на Егора навалились сомнения. И опять на минуту подумалось: «Может, вернуться?» Чтобы отвлечься (и заодно чтобы сказать спасибо за присланный снимок, а то как-то неловко), Егор позвонил Михаилу. Но с домашнего телефона женщина ответила, что Михаил Юрьевич в командировке и вернется завтра. Это неожиданно сильно огорчило Егора, и невеселых мыслей стало больше. Хуже всего была неизвестность: как теперь поведет себя Курбаши? Неужели будет тихо сидеть и бояться кошаковской кассеты?.. И Егор обрадовался, когда вдруг появился Валет. Хоть что-то прояснится!
Валет и раньше захаживал к Егору. Матери он нравился: изящный, вежливый.
— Валя! Какой ты молодец, что зашел. А то Горик второй день сидит и куксится... Горик, дай Вале папины тапочки...
В комнате Егора Валет полулег на тахту и сочувственно глянул на выжидающего Егора.
— Наколочка вышла, Котик. Не записывал ты исповедь нашего храброго шефа.
—  Да? — машинально сказал Егор. И, кажется, получилось ничего, спокойно и немного иронично.
— Да, мой хороший. Иначе как бы ты мог через день после того дать послушать «Викингов» Грибу?
Все ухнуло внутри у Егора. Холодно стало. Вот дубина кретиническая, как же не подумал об этом? Теперь — хана„.
И все же Кошак— он Кошак. В душе паника, а на лице пренебрежительная ухмылка. Повел плечом, достал из ящика «Плэйер», из другого — кассету (приметную, желтую, «Денон»), аккуратно вставил в маг... «Господи, зачем я это делаю? Чтобы оттянуть провал на полминуты? Или на чудо надеюсь? На какое?.. Может, мать что-то включит на кухне и пережжет пробки? Или на станции случится авария? Или... что?»
Он даванул кнопку перемотки, словно собираясь пустить пленку с начала. И смотрел на Валета спокойно и улыбчиво. Сейчас, мол, убедишься сам. А в мыслях металось отчаянное желание невозможного: «Ну пусть что-нибудь случится! Пусть!»
А что могло случиться? И Егор понял, что остается одно: в последний момент «нечаянно» махнуть рукой и сбить «Плэйер» на пол. Чтобы маг улетел вон туда, к батарее, чтобы грохнулся о чугунные ребра изо всех сил. А то она, японская техника, говорят, такая: ею хоть гвозди забивай, а все равно поет... И к тому же сделать это надо натурально! Чтобы не заметил Валет умысла... Хотя, конечно, трудно представить, что кто-то будет нарочно расшибать Маг фирмы «Сони»...
«Ну, а потом что? Принесут другой кассетник: «Давай, Кошачок, заводи...»
Егор нетерпеливо размотал провода динамиков. С сомнением взглянул на Валета:
— Или лучше наушники? Чтобы меньше шума. Запись не для всяких ушей... Держи.
Валет наушники не взял.
— Нет, Кошачок, я шефу обещал, что слушать не буду. Кто меньше знает, дольше живет. С вашими делами разбирайтесь сами...
— Как хочешь,— безразлично (очень безразлично!) сказал Егор. И почувствовал, будто с него сваливается подтаявшая ледяная корка. Он убрал магнитофон. Лениво объяснил:
— А Грибу я, кстати, давал «Черных мустангов». Ему что «Викинги», что «Мустанги», что «Сказки Венского леса». Сидел, чмокал: «О, кайф...»
Валет вежливо посмеялся. Егор сел рядом, зевнул:
— А с Курбаши мне чего разбираться? Мы друг другу все сказали.
— Он спрашивает: что ты хочешь за кассету? Если она есть...
Егор посмотрел на Валета: что, мол, вы с Курбаши совсем за идиота меня держите?
— Есть такой мультик: один глупый ежик всем свои колючки раздарил, и его тут же кошка съела. Как мышонка.
— Курбаши не съест,— веско сказал Валет.— Он, если обещает, то железно.
— Может быть,— подумав, согласился Егор.— Но какая у меня будет жизнь? Даже эта сопля Копчик станет смотреть на меня, как... на чурку городошную, которой краденого короля заменили. Помнишь, Позвонок рассказывал...
Валет нейтрально пожал плечами: есть, мол, в твоих словах некоторая логика. И сказал, светски меняя тему беседы:
— Кстати, Копчик Позвонка у меня откупил.
— Как это?
— Просто. За трояк. Мне Позвонок ни к чему, не тот кадр. А Копчик на него вид имеет.
— Какой? — с тревогой спросил Егор.
— А черт его знает. Я в чужие дела не суюсь.
Егор нервно предупредил:
— Передай Курбаши: если Копчик что-то все же задумал против Ямщиковых, я устрою радиопередачу для массового слушателя.
— Передам. Такая моя роль — дипкурьер между двумя несговорчивыми державами...
— Горик, иди сюда на минуту! — окликнула из коридора Алина Михаевна. И когда Егор вышел к ней, сказала: — Спроси у Вали, что он хочет. Чай с вареньем или кофе?
— Спрошу,— улыбнулся Егор. Пришел в комнату. Встал у двери. Валет сидел в небрежной позе. С безразличным лицом.
Егор прижал закрывшуюся дверь спиной и тихо сказал:
— Положи кассету на стол, Валет. Быстро. Убью...
Он был слабее высокого ловкого Валета, но сейчас преимущества оказались на его стороне: позиция у двери, ярость и понимание, что надо драться до самого отчаянного конца. Валет улыбнулся, развел руками и выложил кассету из кармана. Встал.
— Не эту,— сквозь зубы произнес Егор.— Ну...
Все так же улыбаясь, Валет вынул другую.
— Брось сюда. Мне в руки,— приказал Кошак.— Не шути, Валетик...— Он поймал кассету и убедился, что она та самая — с неприметным карандашным штрихом на желтой наклейке. Отошел от двери. С облегчением сказал, подражая Курбаши:
— Ай, нехорошо, Валет. Ай, неправильно, дорогой...
Улыбка у Валета стала тонкой, как у героев Дюма.
— Ты очень умен, Кошак. Лично мне жаль, что ты с нами поссорился. Тебя будет очень не хватать у нас в «таверне».
— И мне жаль,— почти искренне сказал Егор.— Но я не виноват, вы сами... А может, судьба... Мать хотела чай или кофе приготовить, но, по-моему, ты спешишь, Валет, не правда ли?
— Ты прав. Прощай, Кошачок.
— Адью, Валет.
Вот так по-джентльменски окончилась их беседа. И Егор остался один. Опять со своими путаными мыслями и сомнениями. Ощущение новой победы было непрочным, а страхи и колебания снова росли. «Может, вернуться? Сказать про все Курбаши?»
«Брось, Кошачок. Ты, как говорится, сжег все корабли...»
Мысли цепляются одна за другую: Проскочившее в них слово «сжег» напомнило о планах Копчика. Зачем он, гад, перекупил Позвонка? Вдруг все-таки решится поджечь мастерскую? Он такой — если шиза в извилину въедет, его и Курбаши не остановит.
«Так что же теперь? Может, и правда сжечь корабли? Все до одного? Окончательно?»
Мысль опять вильнула в сторону—оттолкнулась на этот раз от слова «корабли». Четырехмачтовое океанское судно неторопливо развернулось в аквамариновом просторе воды и неба и стало надвигаться на Егора многоэтажными парусами.
Не шуми, океан, ты не так уж суров,
Нам причин д л я вражды не найти...
...Мы помним этот путь в архипелаге —
Запутанный такой и незнакомый...
Не знали, в чей песок вонзим мы флаги,
Но знали — не найдем дорогу к дому...
Милосердный владыка морей и ветров
Да хранит нас на зыбком пути...
Надо же, как перепутались слова разных песен... А кто сохранит на зыбком пути Егора?
«Слушай! Значит, ты просто-напросто трус?»
Но он не боялся теперь ни Курбаши, ни кого другого. То есть боялся, но не так уж... Сильнее был страх вот перед этой неприкаянностью, раздвоенностью. Так и маяться теперь?
И тогда, чтобы в самом деле сжечь все корабли, разломать мосты, обрубить канаты и освободить себя от сомнений, Кошак сделал то, что «таверна» не простит уже никогда. Переход на другую сторону не прощают нигде никому.
В старой записной книжке он отыскал телефон Светки Бутаковой (в былые времена Егор иногда развлекался тем, что звонил ей вечером и загадочно молчал в трубку).
— Бутакова? Привет, начальница. Это Петров...— Он представил, как округлились у Светки глаза.— Ну, только не дыши так шумно от изумления. У меня один вопрос.
— Ну... какой вопрос? — наконец отозвалась та. Подозрительно и недовольно.
— Ты не знаешь, почему сегодня не было Ямщикова?
— А... тебе-то что?
— Волнуюсь за члена классного коллектива.
Светка подумала.
— Ты, наверно, опять какую-то пакость ему сделал?
— Дура. Чего бы я тогда тебя спрашивал?
— Ох и хам ты, Петенька... Ничего я не знаю про Ямщикова.
— А где живет, знаешь? Ты же командирша, все адреса должны у тебя быть записаны.
— Знаю, но не скажу.
— Военная тайна, что ли?
— Для тебя — да! А то ты опять со своей бандой к нему привяжешься.
— Извини, Бутакова, но ты снова дура. Если бы я имел к Редактору счет, стал бы я тебе звонить?
Она помолчала опять и соврала:
— Нет у меня адреса.
— Но у меня правда серьезное дело к нему! Не успею — будешь виновата!
Светка нерешительно сказала:
— У меня есть его телефон. Звони и сам договаривайся...
Номер Ямщиковых Егор набрал, победивши стыдливую нерешительность и разозлившись на себя. Ответил голосок:
— Квартира Ямщиковых.
— Это... Иван?
— Ага... А это кто?
— Это... Егор Петров. Позови Веньку.
После молчания, после сердитого сопения в трубке раздалось:
— Чего надо, Кошак?
— Позови, Иван. Дело...
— Он не может говорить У него ангина...
— Ч-черт... А отец дома?
— Че-го? — удивился Ваня.
— У меня дело не к Веньке, а к вашему отцу. Понял ты?
Ваня подумал, спросил:
— Позвать?
— Нет, постои. Скажи ваш адрес, я приду сам...

Декабрь
Рано утром, еще до школы, позвонил Курбаши.
— Привет, Кошачок... Слушай, как-то не закончился наш разговор, а?
— Разве не закончился? — напряженно сказал Егор.
— Может, сговоримся насчет кассеты? Валету ты ничего толком не ответил... Кошачок, у меня все по-деловому: товар — деньги... А? И не думай плохого, безопасность я тебе гарантирую.
— Ха. Ха. Ха,— сказал Егор.
— Да ты что! Мое слово железное. А цену я дам серьезную. Дело есть дело.
— Я сказал «ха» не насчет безопасности,— разъяснил Егор.— Я подумал: можно бизнес провернуть — пальчики оближешь... Нет, Курбаши, не буду я химичить. Мы с тобой люди благородные. Хочешь, уступлю даром? То есть запись даром. А кассету — за девять гульденов, по номиналу, без процентов... Слушай на здоровье.
Курбаши помолчал. Спросил, будто из глухой глубины:
— Копию снял?
— А ты думал! И не одну, а две,— вдохновенно соврал Егор.— Причем одна уже у родственников в Среднекамске, а вторая... Не сыщут ни Томин, ни Знаменский, ни сам Шерлок Холмс.
— Ясненько,— потерянно отозвался Курбаши. И было понятно, что он отчаянно думает.
Егор пошел на крупный риск. Чтобы закрепить позиции:
— Кстати! Валет болтал, будто ты не веришь, что есть запись. Подожди, я маг принесу, через телефон хорошо слышно... А, черт! Уже в школу пора. Ну ничего, подожди, я быстро!
Курбаши ответил, как и рассчитывал Егор:
— Ты что, совсем шизик? Такие речи по телефону!
— Как хочешь...
— Эх, Кошак, Кошак, зря ты это... Ну, взял ты меня на крючок. А зачем? Сам-то как будешь? Пусто тебе будет, Кошачок, нехорошо... Еще в древней Библии сказано: «Если человек одинокий и другого никого нет у него, как ему быть? Когда упадет один и некому поднять его, недоброе это дело и суета сует»... «Экклезиаст» называется эта глава...
В точку ударил, гад. Но не было уже пути назад у Кошака.
— Я думал, ты специалист по Корану, а ты и Библию знаешь.
— Я вообще начитанный,— хмыкнул Курбаши.— Я ведь не в слесаря, а в философы метил. Как и Боба... Не судьба... Я тебе и классику хмогу процитировать. Хотя бы «Тараса Бульбу». Как там про товарищество сказано. И про предательство...
— А кто тебя предает?! — возмутился Егор.— Не трогайте Ямщиковых, не лезьте ко мне, и кассеты будут молчать как камни. Ты, главное, смотри, чтобы Копчик дурака не валял... Я на всякий случай предупредил Ямщиковых, но он же псих...
— В том-то и дело! — у Курбаши прозвучали откровенно боязливые нотки.— Я что и хочу сказать! Я за Копчика не отвечаю, он вроде на откол пошел. На то дело, что на пленке, ему начхать, он на нем не завязан...
— Придется тебе отвечать за Копчика, Курбаши. Ничего не поделаешь, придется. Держи его покрепче, это единственный выход,— злорадно сказал Егор. И положил трубку.
Ангина у Редактора оказалась не такой уж сильной...
Накануне, когда Егор говорил с его отцом, Венька даже не показался. Старший Ямщиков сам открыл дверь и сказал, что Венька лежит с замотанным горлом и, кажется, спит. Но сейчас, утром, Редактор появился в школе. Перед самым звонком. Глянул на Егора, и тот понял, что Веньке все известно.
Венька и не притворялся, не играл в безразличие. После первого урока догнал Егора в коридоре.
— Петров... Слушай, зачем ты это сделал, а?
— Что? А!.. Ты про вчерашнее, что ли?
— А про что еще...— сипловато сказал Венька. Они остановились у окна. Мимо двигался неторопливый, с завихрениями поток старшеклассников, меняющих кабинеты. В потоке стайками плотвы носилась малышня. Венька стоял перед Егором еще более тонкий, чем всегда, бледный. Его цепляли портфелями.
— Я не понимаю,— сказал Егор.— Ты чем опять недоволен?
— Я не говорю, что недоволен...— Венька смотрел то Егору в глаза, то куда-то вбок.— Просто неясно...
— Тебе же отец, наверно, все объяснил.
— Он объяснил, что ты сказал. Но не объяснил, зачем.
«Его это и не интересовало»,— мысленно ответил Егор. Он помнил, что разговор был простой и короткий. Старший Ямщиков вроде бы и не удивился, что Венькин одноклассник Петров пришел и рассказывает такую вещь: есть, мол, компания, которая придирается к Веньке и в отместку ему надумала пустить «петуха» в мастерскую. Может, и просто треплются, но на всякий случай надо быть начеку. Тем более что некий Позвонок живет неподалеку и по приказу Копчика может сделать всякое.
«Ах, паразиты! — не возмутился, а скорее удивился Аркадий Иванович (а Ваня сидел в уголке и молча, прицельно как-то глядел на Кошака).— Чего им неймется? Пришли бы в мастерскую, я бы им станок показал, делу научил... Ну, спасибо тебе, Егор. Я, конечно, буду смотреть. Хотя, если всерьез пакость задумают, как углядишь?.. Слушай, а Венька мой говорил, что у него с тобой вроде бы нелады? До драки доходило?»
«Было,— хмуро сказал Егор.— Сейчас разговор не о том...»
«Оно верно, сейчас не до детских ссор... А Колька-то Позвонков какой фрукт! Я же его с пеленок знаю, с отцом его в одном цехе работали... Отец потом развелся, уехал, а Николай, значит, и покатился по наклонной... С матерью, что ли, поговорить, хотя она, конечно, особа излишне шумная...»
И вспомнив этот разговор, Егор сейчас сказал Веньке:
— Что значит «зачем»? Думаешь, что я какой-то финт хочу скрутить?
Венька мотнул головой, и смешно затряслись сосульки-волосы.
— Нет, я так не думаю. Но согласись, что это неожиданно...
— Для тебя неожиданно,— с усмешкой уточнил Егор.— Ну, да... А у меня такой характер: всегда хочется разобраться. Понять мотивы поступка.
— «Мотивы» самые шкурнические,— слегка разозлился Егор (непонятно только: на Веньку или на себя ).— Ты после той истории думаешь, что я... навеки вечные твой враг. Копчик тебя запалит, а ты решишь, что это моя коварная месть. Мне это зачем? Отвечай еще потом...
Венька снова глянул Егору в лицо, быстро облизал пухлые, с трещинками губы. Тихо сказал:
— Нет, я думаю, ты не из-за этого.
— Да ты душекопатель-профессионал, Редактор, — уже крепче разозлился Егор.— Ты что, благородные причины во мне ищешь? Не ищи, я эгоист.
Венька улыбнулся еле-еле, уголком рта.
— Ну... ладно. Все равно спасибо.
— Не надо... Отец твой спасибо уже сказал.
— А я не от него, а от меня... Отец ведь не знал, что ты рискуешь.
Егор скривился:
— А чем я рискую?
— Если в вашей «таверне» узнают...
— А они знают, Венечка...— вздохнул Егор.— Ничего мне не грозит, я не дурак, чтобы головой в капкан, принял меры... Так что не усматривай во мне рыцарства.
— Ну ладно...— опять сказал Венька. И отошел. И оглянулся на миг. Это движение Веньки Редак тора — быстрый поворот головы и хитровато-веселый взгляд — толкнули Егора, как резкое напоминание. О чем-то очень знакомом.
О чем?
На уроке литературы начался с пустяка и разгорелся «скандал на эстетическую и философскую тему» (как выразился невозмутимый Максим Шитиков). Классная Роза сказала:
— Мстислав Георгиевич жалуется на нас, друзья. Он распространяет билеты в молодежный театр «Эхо», и оказалось, что в нашем классе на спектакль не хочет идти никто...
— А что, это разве по программе? — спросил глупый Карасев, и Роза поморщилась.
— Это новое, смелое течение в современном театральном искусстве. И мне казалось, что восьмиклассники уже достаточно взрослые, чтобы...
— Настолько новое и настолько смелое, что никто билеты не берет. Как бы чего не вышло,— вдруг подал голос Антон Разумовский по прозвищу Граф. Рослый, толстый, на графа он был похож, как бочка на фарфоровую вазу, занимался штангой.  Казалось бы, ему ли судить о театре. Роза так и высказалась:
— Боже мой, Разумовский... Оставь свой тяжелоатлетический юмор.
Разумовский не сдался:
— А у этого «Эха» сплошное эханье и оханье... Думают, если Высоцкого поют, так уже смелость и передовые идеи.
— Высоцкий как раз не означает еще передовых идей,— быстро сказала Роза Анатольевна.— Отношение к нему неоднозначно... Однако вы должны быть в курсе современных культурных течений. Надо вторгаться в жизнь и учиться формулировать свое мнение о действительности...
— Ага! — воскликнул маленький Юрка Громов.— Ямщиков тогда сформулировал в сочинении, что много Молчалиных развелось. Что ему поставили?
— Ему поставили «три», Громов! Хотя можно было и «два». Не за самостоятельность суждений, а за уход от основной темы...
— Оно так и бывает,— подал голос Шитиков.— Как проявил не ту самостоятельность, не из учебника, так и уход...
— Вы всегда любое дело сводите к пустой болтовне и дутой полемике,— скорбно сказала Классная Роза.— Это понятно. Для истинного самостоятельного мышления нужен все-таки хоть какой-то интеллектуальный уровень. А у вас одни дискотека в головах, на серьезный спектакль или концерт арканом не затащишь.
— Особенно когда тащат насильно,— выдохнул Разумовский.— Поп-физик говорит: «Таких, как ты, надо за шиворот в цивилизацию тащить». А я говорю: «У меня весовая категория не та». А он говорит: «Дашь дневник...»
— Дневник ты дашь мне,— подытожила Роза Анатольевна.— За «Поп-физика». Совсем охамели... Недаром журналисты в газетах охают: «Что за поколение! Откуда такие нищие духом?»
— Кто-кто? — спросил глупый Карасев.
— Ты, Карась, хотя бы «Тома Сойера» прочитал,— сказала Светка Бутакова.— Даже там про это есть: «Блаженны нищие духом, ибо они...» Помнишь, Том Сойер молитву для школы не мог выучить? Такой же глупый, как некоторые...
— Совершенно верно,— Классная Роза благосклонно взглянула на Бутакову.— Именно в убогом обществе насилия и наживы сильным мира выгодно, чтобы больше людей вырастали нищими духом. То есть с убогим умом, не умеющие самостоятельно мыслить... Потому-то Иисус Христос и обещал таким людям царствие небесное... Это написано еще в Ветхом завете, в Евангелии...
— Евангелие — это Новый завет,— вдруг отчетливо сказал Ямщиков.— А у выражения «блаженны нищие духом» там совсем другой смысл. Оно означает: «Счастливы те, кто стал нищим, отказался от богатства и наживы по велению своего духа»...
Классная Роза растерянно мигнула, но отозвалась ехидно:
— Да? Любопытная трактовочка.
— Это он «Мастера и Маргариты» начитался,— произнесла томная Симакова и потрогала сережки.— Там Иисус Христос положительный персонаж.
— В «Мастере» об этом не написано. Лучше почитай статью в двухтомнике «Мифы народов мира». Широкое издание для массового читателя,— в голове Веньки прозвучала не свойственная ему язвительность.— Тоже помогает от нищеты духа.
— Не знаю, что там в двухтомнике,— сухо с казала Роза Анатольевна,— а твои высказывания, Ямщиков, отдают... не нашим душком. Еще в давние времена хитрые идеологи разных мастей пытались доказать, что...
Она запнулась, подбирая формулировку, а Егора дернуло за язык. Ну, совершенно неожиданно!
— И-и ты, Ямщиков, с такими взглядами надеешься попасть в девятый класс ?—.возгласил он так похоже на Классную Розу, что все грохнули.
Роза онемела. А когда ржание поутихло, она печально произнесла:
— Докатились. Ямщиков и Петров в одной упряжке. С чего бы это?
— А я тоже люблю библейские тексты. Вы тут на Редактора нажали, а я и вспомнил: «Плохо, если человек один. Недоброе это дело и суета сует. Когда упадет, кто поднимет его?» Это из «Экклезиаста», глава такая...
Бутакова подскочила за столом:
— Петеньке бы эти слова раньше вспомнить, когда он на Ямщикова с дружками своими лез!
— И уж не Петрову быть проповедником евангельского бескорыстия...— добавила Классная Роза.
— С его джинсами и магнитофонами,— заключила Бутакова.
Егор сказал:
— Хочешь, чтобы доказать свое бескорыстие, я расшибу кассетник о твою голову? Он прочен, но твоя активистская башка тверже.
— Аминь,— произнес «граф» Разумовский.
Снова загоготали, и Классная Роза оборвала веселье хлопком по столу. И сообщила, что хулиганские  наклонности Петрова известны давно, их терпели до поры, но все кончается. Ибо меняются обстоятельства. «Опять она об этом»,— подумал Егор. Далее Роза взволнованно поведала, что неожиданная поддержка Ямщикова Петровым вполне логична.
— Если разобраться, и тот, и другой — явления одного идейного уровня. Две стороны одной медали. Каждый по-своему, но оба противопоставляют себя коллективу и посягают на школьный порядок. И я думаю, что комсомольцы класса дадут верную оценку религиозным вылазкам одного и хулиганским угрозам другого... А теперь переходим к уроку.
Дать оценку «вылазкам и угрозам» не удалось. Когда Бутакова после уроков закричала о собрании, Егор напомнил, что он, увы, еще не комсомолец.
— Но ты же член классного коллектива! Ты обязан!
— Чево-чево? — сказал Егор. А Венька достал бумажку и вежливо помахал перед носом у Светки: — Видишь, написано: «Освобождается от занятий до пятого декабря». Сегодня я в школе добровольно, так что собрание придется отложить... А ты пока возьми двухтомник «Мифы», почитай все-таки. А то неудобно получится. Вдруг автор статьи какой-нибудь знаменитый лауреат, а ты на него...
— Мы не с лауреатом будем спорить, а с твоей пропагандой!
— Бутакова,— тихо сказал Венька и побледнел.— Ты смотрела недавно по телевизору фильм «Большой вальс»?
— Ну... и что?
— Старый фильм, еще до войны шел... И вот тогда моя бабушка (она еще молодая была) одной своей подруге... такой же, как ты... это кино похвалила. В разговоре... И отсидела бабушка три года за пропаганду  буржуазного искусства. Сколько ты мне определишь? За то, что сослался на статью в словаре?
Он обошел Бутакову, как тумбочку, а в дверях вдруг опять оглянулся на Егора. Без улыбки, но снова как-то знакомо...
Кого же напомнил ему Венька дважды за этот день? Егор пытался сообразить и не смог. Но это не вызвало раздражения. И сталось чувство, как от ускользающего из памяти хорошего сна.
Дома Егор дождался, когда мать уйдет по своим делам, и позвонил в Среднекамск. Рассчитал: если сегодня утром Михаил вернулся из командировки, должен быть в отгуле. Так и вышло.
— Слушаю...— сказал Михаил.— Это ты, Егор? Я догадался... Ну что, получил снимок?
— Ага. Спасибо...
— Я много не стал посылать. Знал, что Ревский тебя целой пачкой наградит.
— Все ты знаешь наперед,— огрызнулся Егор.— Иногда аж противно... Зачем ты Ревскому позвонил про меня?
— Догадался, что ты все равно к нему пойдешь. Разве хуже вышло?
— Хуже — не хуже, а кто тебя просил?
— Ты зачем звонишь-то? Чтобы поругаться?
Егор звонил не за этим. Просто надо же к кому-то прислониться, если прежних друзей не стало. Но он сказал:
— Ну и поругаться. А что?
— Ладно, валяй...
— Не хочется уже,— вздохнул Егор.— Ты подготовился, это неинтересно... Да я и так ругался недавно, надоело...
— С кем, если не секрет?
— С Классной Розой. В богословский спор влез.
— Ого!
— Сам не знаю, чего сунулся...
И Егор, стеснительно хмыкая, выложил суть конфликта.
— Судя по всему,— сказал Михаил,— ваша Роза с шипами...
— Шипы остры, но сама она тупа...
— А Редактор твой — парнишка начитанный.
— С чего это он «мой»?
— Не цепляйся к словам... И кстати, почему ты полез за него вступаться?
«Сам не понимаю. По глупости»,— едва не буркнул Егор. И вместо этого сказал печально:
— Не знаю... Миша. Это не только сегодня. Вообще у меня тут... Ты слушаешь?
Сидя у телефона и глядя на себя в полутемное коридорное зеркало, он рассказал Михаилу все, что случилось за последние дни. Обстоятельно, задумчиво даже. Будто сам с собой беседовал. Об одном умолчал о своей хитрости с кассетой. Потому что слово надо держать. Михаил встревожено спросил:
— Егор, а ты не боишься, что теперь не дадут проходу?
— Не боюсь. Я знаю, чем их унять.
— Ох, смотри... Ну, ты молодец, конечно.
Никакой он был не молодец, но почувствовал: похвала ему приятна. И вся натура Кошака тут же возмутилась против этого.
— Чего ты меня ублажаешь-то! Дурак я...
Двоюродный брат сразу сменил тон.
— Дурак — это верно. Одна надежда — с возрастом пройдет.
— У тебя вот не прошло,— нахально сказал Егор.
— А я что... я признаю. За последнее время столько глупостей наделал.
— Влюбился, что ли? — осенило Егора.
Михаил помолчал.
— Да как тебе сказать... Влюбился-то давно, Меньше тебя был. И до сих пор расхлебываю... Нестандартная ситуация.
«Завидное постоянство»,— чуть не брякнул Егор. Но почуял: не надо. Михаил сказал бодрее:
— Повидаться бы, братец Егорушка, нам. Поговорить...
— А я с тобой по телефону почему-то лучше разговариваю,—признался Егор.— Легче, чем тогда...
— Это бывает. Но не век же нам так... И к тому же счета придут. Как ты дома-то объяснишь?
— А было уже... Отец все знает.
— Ну и... что?
— А ничего такого,— почти весело отозвался Егор.— «Ты,— говорит,— все равно Петров и мой наследник...»
— Может, он в чем-то и прав.
— А по-моему, просто ему не до того. У него на заводе какая-то заваруха, слухи ходят. Мне и Роза уже намекала: обожди, мол, обстоятельства меняются, скоро за папочку не спрячешься.
— А ты прячешься?
— А они сами меня за него прячут! — взорвался Егор.— В гробу я видел такую жизнь!
— Не вулканизируй ... Слушай, раз уж Виктор Романович и Алина Михаевна все знают...
— Ну?
— Тогда у меня один вопрос...
— Какой?
— Нет, лучше я приеду на днях, тогда поговорим.
— Специально для этого вопроса приедешь? — почему- то встревожился Егор.
— Не специально. Привезу тут одного...
Несколько дней прошли спокойно и быстро. «Таверна»  о себе не напоминала, про собрание в классе тоже забыли, хотя Венька уже не болел и ходил науроки исправно. Несмотря на отсутствие событий и одиночество, Егор не скучал. Была у него уверенность, что скоро случится что-то интересное и важное. А начало зимы сверкало под солнцем широкими пластами снеговых заносов — такими же чистыми, как паруса «Крузенштерна».
...В пятницу после уроков к Егору подошел в раздевалке смущенный Венька.
— Петров... Там тебя милиционер спрашивает. У выхода... Просил найти и сказать, что ждет...
Егор сразу понял:
— Старший сержант? Который тогда... с тобой был?
—Ну...— На лице у Веньки была непривычная виноватость. И вопрос. Но Егор — куртку на плечи и выскочил из школы.
Михаил стоял не один. К нему притерся пацаненок лет десяти — помятый и словно припорошенный угольной пылью. В длинном пальто и растрепанной ушастой шапке. Лицо мальчишки терялось под бесформенной шапкой, и Егор заметил только похожие на серые блестящие пуговицы глаза. Пацаненок глянул ими на Егора подозрительно и ревниво, но тут же отключился. Покрепче взял Михаила за шинельный рукав.
— Привет,— сказал Егор.— Ты нарочно, что ли, именно Веньку послал искать меня?
— А что? Вижу — знакомый. Вот и попросил... Слушай, давай сперва отведем домой этого добра молодца, а потом погуляем, поговорим... Это недалеко, на улице Чернышевского.
Они пошли от школы, и мальчишка по-прежнему держал Михаила за рукав. Ничего не говорил. Воротник у пальто был широкий, рваный, шарф разъезжался, и тонкая грязная шея мальчишки беззащитно торчала из ворота (это напомнило Егору Веньку). Иногда мальчишка странно, крупно переглатывал, и на горле его напрягались и опадали под кожей резиновые жилки.
«Заглотыш»,— неожиданно придумалось у Егора прозвище. Заглотышами пацаны в «Электронике» называли крошечные крючки для рыбешек. Егор никогда рыбалку не любил и на пойманных окунят и пес- кариков смотрел со смесью отвращения и жалости. Это было в давнем детстве, до случая с бабочкой... Теперь мальчишка, глотающий не то страх, не то слезы, показался Егору такой вот рыбешкой, попавшей на крючок-заглотыш. И поэтому сам — Заглотыш.
Шли быстро. Видно, Михаил торопился кончить командировочное дело со своим подопечным, Заглотыш не отставал, послушно топал подшитыми валенками по спрессованному на тротуаре снегу. В углу рта у него была крупная болячка, и он часто трогал ее кончиком языка.
Улица Чернышевского была рядом с Калужской. Тоже старая, в тополях и березах. Заглотыш жил на первом этаже двухэтажного приземистого дома. В глубине двора, В темных сенях пахло керосином, а в широкой низкой комнате — застарелым табачным чадом и кислятиной. Худая тетка в замызганном халате, но со сверкающими сережками и следами помад на губах тоненько заподвывала и облапила Заглотыша. Он выскользнул, сел у окна. Молча наблюдал, как мать, ставшая послушно-деловитой, кивает и подписывает бумаги. И опять кивает — когда Михаил говорит, что скоро заедет и проверит, в каких условиях живет мальчик.
Егор стоял у дверей и смотрел такими же глазами, какими юный Эдуард из книжки «Принц и нищий» оглядывал убогое жилище Тома Кенти. Д аж е «таверна» с ее утильной мебелью и кирпичными стенами была несравнима с этой берлогой. Там уют и тепло, а здесь унылая безысходность. Стол, разномастные стулья и даже новый телевизор казались липкими. Отгораживающая угол пятнистая занавесь источала запах прокисшего винегрета. З а ней кто-то тихо шевельнулся и вздохнул.
— На работу устроились? — бесцветным голосом спросил Михаил.
— А как же, а как же! На складе макулатуры, приемщица я. Добрые люди помогли... А сегодня у меня отгул.
— Отгул или загул?
— А?.. Да вы не беспокойтесь, товарищ милиционер. Теперь будет, как я Валерию Петровичу, участковому нашему, обещала.
Михаил со щелчком закрыл сумку.
— Я наведаюсь сам, помимо участкового... Ну, Витек, я пошел. Оставайся, живи, как договорились. Я потом навещу...
Витек-Заглотыш не двинулся с места, только глотнул.
Егор с облегчением вышел на двор, Михаил за ним. Они были уже за калиткой, когда раздались всхлипы и топот, и Заглотыш догнал их. Вцепился в Михаила, щекой прилепился к рукаву.
— Дядя Миша-а! Не надо!
— Что не надо? Витек! Что с тобой?
— Не надо, не уходите! Я с вами!
— Куда ты со мной-то? Вить... Это же нельзя... А мама?
— С ва-ами! — рыдал Заглотыш и цеплялся. Выскочила мать, ухватила его. Кое-как оторвали Заглотыша от Михаила, увели. Он все вскрикивал: «Не надо! С вами!..»
Когда опять вышли на улицу, Егор неловко спросил:
— И это что, каждый раз так?
Михаил сказал угрюмо:
— Каждый раз по-разному... Но по-хорошему редко...
— Работка у тебя...
— Сволочная.
— А этот... Витек... Он же все равно сбежит опять.
— Не копай ты мне душу, Егорушка,— попросил Михаил.— Лучше скажи, у тебя-то как?
— Что именно?
— Ну, хотя бы, как у Ревского побывал.
Егор пожал плечом: чего, мол, такого... Но стал рассказывать. И разговорился не хуже, чем по телефону. И про фильм сказал. Признался даже, что не может до конца поверить, будто молодой матрос, мелькнувший на экране,— отец.
— Ну, это понятно,— кивнул Михаил.
— А вообще-то в картине «что-то есть»...
Сперва они ходили по тихим улицам, где временами с отяжелевших веток искрящимися струйками сыпался снег. Потом зашли в кафе «Лира» — погреться и перекусить. Когда опять оказались на улице, Михаил сказал:
— Ну, а теперь давай потихоньку к вокзалу. До поезда полтора часа...
— А вопрос? Помнишь, ты говорил по телефону... До этого он терпеливо, хотя и с беспокойством ждал. Но сколько еще ждать?
—Помню,— кивнул Михаил. И как-то обмяк, будто даже виноватым сделался.-— Я вот что думал... раз уж дома у тебя все известно... Может, сказать про тебя и моим? Маме, сестре? Ты пойми, это же для них...
— Ты разве еще не сказал? — стесненно спросил Егор.
— А какое я имею право? Без твоего согласия...
— Теперь-то уж не все ли равно?
— Не все равно,— вздохнул Михаил.— Тут ведь вот что. Хочешь — не хочешь, а на тебя кое-что ляжет. Ну, вроде как обязанности какие-то. Заехать иногда, повидаться... И, может, всякие поцелуи и ласки стерпеть, женщины ведь. Даже если тебе это не по душе...
— Да уж стерплю,— слегка дурашливо пообещал Егор. И сказал нерешительно: — Может, мы скоро чаще будем видеться. Я в Среднекамск, наверно, переберусь к осени.
— Как так?
— Там училище есть, речных штурманов и механиков выпускают.
— И ты решил идти в речники? Давно?
— Недавно... Там и для плавания «река-море» готовят, я слышал. И даже просто для морей... В настоящую мореходку мне, наверно, не пробиться с моими-то отметками, а в Среднекамское училище, говорят, легче. После восьмого...
Михаил молчал.
— Не одобряешь, что ли? — разочарованно спросил Егор.
— Не одобряю... Во-первых, это не совсем то училище, каким оно тебе кажется. Скорее, обычное ПТУ. И по уровню, и по нравам. И пацанам, уехавшим из дома, там ох как нелегко...
— Ничего, меня не съедят... Подумаешь, ПТУ. Везде кричат, что это теперь главнее всего, а ты...
— Главнее — это когда человек твердо решил, обдуманно. А ты хочешь, как проще... Подожди психовать, послушай... Во-первых, ты лазейку ищешь, чтобы со своими трояками проскользнуть. А во-вторых, стараешься поскорее от жизни с отцом избавиться.
Тем более когда узнал такое...
— Все ты понимаешь,— язвительно сказал Егор.
— А что? Не так?
— Так, да не совсем...
— Ну, не совсем... Еще романтика дальних странствий. Но только в училище ты не увидишь тех парусов, что на экране.
Егор чуть не закричал.
— До чего ты любишь в нутро залазить! Так бы и дал по шее.
— Ну дай,— засмеялся Михаил.— А в училище не советую.
— А что советуешь?
— Кончай десятый, ума-разума набирайся, аттестат получай приличный. И если не передумаешь, поступай в мореходку или высшее морское. Тебе ведь не река нужна, а море. Верно?
— И еще два года тянуть с папой Вик-Романычем?
— И с матерью. К ней-то ты что имеешь?
Егор молчал. Трудно объяснить, что хочется полного перелома. Раз уж столько в жизни изменилось, пусть меняется до конца. Чтобы все было другое — и город, и люди, и дела…
Михаил осторожно сказал:
— Два года — разве много? Дольше терпел...
— Деваться было некуда.
— Ну...— Михаил быстро глянул на Егора. Проговорил, словно преодолевая последнюю неловкость: — Если что случится, ты же понимаешь: у тебя в Среднекамске тоже есть дом.
Егор качнул головой. То ли кивнул, то ли так просто… Нет, все было неплохо, но только он продрог наконец в своей финской курточке, и поэтому хотелось закурить. И сигареты были. Но при Михаиле Егор не решился...
На следующий день после уроков Егора догнал на улице Венька. Спросил насупленно:
— У тебя неприятности, что ли?
— С чего ты взял?
— А вчера... милиционер. Если думаешь, что из-за меня, то зря. Мы с ним тогда просто случайно вместе шли.
Егор сделал значительное лицо и с полминуты поглядывал на хмуро-виноватого Веньку. Потом как бы спохватился:
— А, милиционер!.. Это мой двоюродный брат.
Венька смешно замигал и даже остановился.
— Ну да,— сказал Егор уже серьезно.— Он в те дни как раз меня разыскивал. И про отца я от него узнал. Про настоящего... Помнишь, я тебе говорил?
— Значит, это правда? — глаза у Веньки стали сочувствующие.
— Кто же такими вещами шутит,— усмехнулся Егор. И подумал: «Зачем я опять с ним об этом?» Но тут судьба словно решила наградить его за откровенность. Венька, стоявший у дощатого, со снежным гребешком, забора, переступил, отодвинулся, и за ним открылась маленькая белая афиша: «Клуб им. Гагарина. 9 декабря. Худ. фильм «Корабли в Лиссе». Нач. в 17.00».
— Ух ты,— невольно сказал Егор.— Клуб Гагарина это где?
Венька оглянулся на афишу.
— Это у фабрики «Маяк», недалеко... А что, хорошее кино?
— Кому как...— Егор подавил желание сказать о том, что для него этот фильм. И без того разболтался...
— Я и не слышал о таком,— сказал Венька.— Это по Грину?
— Ага... Паруса, пираты...
— Надо сходить с Ванюшкой. Он такое обожает... А ты пойдешь?
Егор вспомнил, что с собой нет ни копейки. Вчера он сунул в карман рубль, но истратил на буфет и сигареты (нельзя же все время попрошайничать). Егор плюнул от огорчения. Матери дома не будет до вечера, уехала к знакомым. Занять не у кого. Он разочарованно похлопал по карманам.
— Если хочешь,— сказал Венька,— я куплю билет и тебе. А ты приходи прямо к клубу. Без пятнадцати пять...
Егору отчаянно хотелось еще раз посмотреть «Корабли».
— Можно...— сказал он.
Венька кивнул и, уходя, опять знакомо оглянулся. И тогда, как при неожиданном повороте лучей, все высветилось, вспомнилось и выстроилось в картину.
...Думая о речном училище, Егор не раз вспоминалсиний плес с затопленной колокольней. Он увидел его и сейчас. Почти как наяву. Обходя колокольню по широкой дуге, шли над водой накренившиеся пирамиды легких многоярусных парусов. А в широком проеме колокольни, держась одной рукой за выступ, а другой сжимая опущенную серебряную трубу, стоял мальчишка. Горнист Игорек. Тот, кто после сигнала убегал с крыльца и оглядывался на всех весело и доверчиво. Как Венька...

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

читать
Комментарии:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Рейтинг@Mail.ru