Рейтинг@Mail.ru
Жук в муравейнике

1989 05 май

Жук в муравейнике

Авторы: Стругацкий Аркадий,  Стругацкий Борис

читать

— Эти мне ваши разговоры.»— пробурчал Бромберг и уселся.
Поразительно, но он уже совершенно успокоился. Бодренький крепенький старичок. Пожалуй, даже веселый.
— Давайте попробуем говорить спокойно,— предложил Экселенц.
— Попробуем, попробуем! — бодро отозвался Бромберг.— А что это за молодые люди подпирают стены у дверей? Вы обзавелись телохранителями?
Экселенц сказал:
— Это Максим Каммерер и Григорий Каммерер. Сотрудники КОМКОНа. А это — доктор Айзек Бромберг, историк науки.
Оба Каммерера кивнули, а Бромберг немедленно объявил:
— Я так и знал. Разумеется, вы побоялись, что один на один со мной не справитесь, Сикорский... Садитесь, садитесь, молодые люди, устраивайтесь поудобнее.
— Сядьте, Максим,— сказал Экселенц.
Максим сел в знакомое кресло для посетителей, а Гриша остался стоять у двери.
— Так я жду ваших объяснений, Сикорский,—произнес Бромберг.— Что означает эта засада?
— Я вижу, вы сильно перепугались.
— Вздор!— мгновенно воспламенился Бромберг.— Чушь какая! Слава богу, я не из пугливых...
— Но вы так ужасно завопили и повалили так много мебели...
— Ну, знаете ли, если у вас над ухом в абсолютно пустом здании, ночью...
— Абсолютно незачем ходить в абсолютно пустые здания по ночам...
— Во-первых, это абсолютно не ваше дело, Сикорский, когда и куда я хожу! А во-вторых, когда еще вы мне прикажете ходить? Днем меня не пускают. Третий день в Музее идут какие-то подозрительные ремонты, какие-то таинственные смены экспозиции. Музей закрыт! Для кого? Для меня! Члена ученого совета этого Музея! Я сразу понял, чьи уши торчат из-за кулис! И теперь я спрашиваю: зачем это вам понадобилось, Сикорский? Какой срам! Закрытие Музея! Дурацкие ночные засады! Кто, черт побери, выключил здесь все электричество?..
Голос его сорвался, и он мучительно заперхал, стуча себя обоими кулаками по груди.
— Я получу когда-нибудь ответы на свои вопросы? — яростно просипел он сквозь перханье.
Экселенц тоже осатанел. .
— Я хотел бы знать, Бромберг,— сдавленным голосом произнес он,— зачем вам понадобились детонаторы.
— Ах, вы хотели бы это знать! А я хотел бы знать, каким образом вы оказались в Музее ночью, Сикорский! Как вы проникли в этот Музей, а? Отвечайте!
— Это не относится к делу, Бромберг!
— Вы — взломщик, Сикорский!— объявил Бромберг.— Вы докатились до взлома!
— Это вы докатились до взлома, Бромберг! — взревел Экселенц.— Вы! Вам было совершенно ясно и недвусмысленно сказано: доступ в Музей прекращен!
— Я член совета Музея! Вот мой ключ! Мне полагается ключ от служебного входа, и я воспользовался им, чтобы прийти сюда...
— Посреди глухой ночи и вопреки прямому запрету дирекции Музея?
— Посреди глухой ночи, но все-таки с ключом! А где ваш ключ, Сикорский? Или у вас магнитная отмычка? Покажите мне, пожалуйста, ваш ключ, Сикорский!
— У меня нет ключа! Он мне не нужен! Я нахожусь здесь по ДОЛГУ, а не потому, что мне попала вожжа под хвост! Старый вы, истеричный дурак!
И тут их, видимо, обоих схватило. Они замолчали. Перестали сверлить друг друга огненными взорами, разом полезли в карманы, извлекли свои капсулы, один выкатил на ладонь два белых шарика, другой — три. Потом шарики были отправлены под язык, а Бромберг, отдуваясь, вытащил старомодный носовой платок и принялся обтирать лицо и шею.
— Айзек,— сказал Экселенц и причмокнул,— что вы будете делать, когда я умру?
— Спляшу качучу,— сказал Бромберг мрачно.— Не говорите глупостей.
— Айзек,— сказал Экселенц,— зачем вам все-таки понадобились детонаторы?.. Подождите,  не начинайте все с начала. Дело в том, что именно в эту ночь за ними должен был прийти совсем Другой человек. Если это просто невероятное совпадение, то так и скажите, и мы расстанемся. У меня голова разболелась...
— А кто это должен был за ними прийти? — подозрительно спросил Бромберг.
— Лев Абалкин,— сказан Экселенц утомленно.
— Кто это такай?
— Вы не знаете Льва Абалкина?
— В первый раз слышу.
— Верю,— сказал Экселенц.
— Еще бы! — сказал Бромберг высокомерно.
— Вам я верю,— сказал Экселенц.— Но я не верю в совпадения... Слушайте, Айзек, неужели это так трудно — просто, без кривляний рассказать, почему вы именно сегодня пришли за детонаторами...
— Мне не нравится слово «кривлянья».
— Я беру его назад,-— сказал Экселенц.
Бромберг снова принялся утираться.
— Пожалуйста,— объявил он.— Вы прекрасно знаете, Рудольф, что в отличие от вас я ненавижу все и всяческие секреты^ Это вы сами поставили меня в положение, когда я вынужден кривляться и ломать комедию. А между тем все очень просто. Сегодня утром ко мне явился некто... Вам обязательно нужно имя?
— Нет.
— Некий молодой человек. О чем мы с ним говорили несущественно, я полагаю. Разговор носил достаточно личный характер. Но во время разговора я заметил у него вот здесь...— Бромберг ткнул пальцем в сгиб локтя правой руки,— довольно странное родимое Пятно. Я даже вообразил сначала, что это татуировка... Вы знаете, Рудольф, татуировки— это мое хобби... Но молодой человек сказал: нет, это родимое пятно. Больше всего оно было похоже на букву «Ж» в кириллице или, скажем, на японский иероглиф «сандзю». Вам это ничего не напоминает, Рудольф?
— Напоминает,— сказал Экселенц.
— Вот как? Вы что сразу сообразили? — спросил Бромберг с завистью.
— Да,— сказал Экселенц.
— М-м-м... А вот я — не сразу. Молодой человек уже дабно ушел, а я все сидел и вспоминал, где я мог видеть такой Значок... В точности такой, понимаете? В конце концов вспомнил. Надо было проверить, а под рукой — ни одной репродукции. Я бросаюсь в Музей — Музей закрыт...
— Максим,— сказал Экселенц,— будьте добры, дайте нам сюда эту штуку, которая под шалью. Только осторожно, пожалуйста.
Максим повиновался; Он поставил тяжелый брусок перед Экселенцем, Экселенц придвинул его поближе к себе и попытался приподнять крышку, но пальцы у него скользили, и крышка не поднималась.
— Дайте-ка мне!— нетерпеливо сказал Бромберг.
Он оттолкнул Экселенца, взялся за крышку обеими руками, поднял ее и положил в сторону.
Внутри открылся ряд из тринадцати аккуратных круглых гнезд (сантиметров по семи в диаметре). В одиннадцати из них помещались круглые серые блямбы, украшенные коричневатыми, слегка расплывшимися иероглифами. Два гнезда были пусты, и видно было, что дно их выстлано белесоватым ворсом, похожим на плесень, и ворсинки эти заметно шевелились, словно живые.
Расплывшаяся стилизованная буква «Ж» была на третьем слева «детонаторе», и Экселенц, подвесив над ним свой длинный указательный палец, произнес:
— Он?
— Да, да! — нетерпеливо отозвался Бромберг, отпихивая его руку,— Не мешайте! Вы ничего не понимаете...
Он вцепился ногтями в края «детонатора» и осторожно принялся как бы вывинчивать его из гнезда, приговаривая:
— Здесь совсем не в этом дело... Неужели вы воображаете, будто я был способен перепутать... Чушь какая...
Он вытянул «детонатор» из гнезда и стал медленно поднимать его над футляром все выше и выше. За серым толстеньким диском тянулись белесоватые нити, утончались, лопались одна за другой, и когда лопнула последняя, Бромберг перевернул «детонатор» нижней поверхностью вверх, и там, среди шевелящихся полупрозрачных ворсинок, стал виден тот же значок, только черный, маленький и очень отчетливый, словно его вычеканили в сером материале.
— Да! — сказал Бромберг торжествующе.— В точности такой. Я так и знал, что не могу ошибиться.
— В чем именно? — спросил Экселенц.
— Размер, детали, пропорции... Вы понимаете, родимое пятно у него не просто похоже на этот значок — оно в точности такое же!.. — Бромберг пристально посмотрел на Экселенца.— Слушайте, Рудольф, услуга за услугу. Вы что — вы их всех пометили?
— Нет, конечно.
— Значит, у них это было с самого начала? — спросил Бромберг, постукивая себя пальцем по сгибу руки.
— Нет. Они появились позже... Скажите, Айзек, а о чем вы с ним все-таки разговаривали?
— О чем я с ним разговаривал...— повторил Бромберг, осторожно ввинчивая «детонатор» на Место Вообще- то это вас совершенно не касается, Сикорский... Он пришел ко мне, лично ко мне как к крупнейшему знатоку запрещенной науки. Он искал родителей, которые при таинственных обстоятельствах сгинули у него сорок лет назад во время какого-то засекреченного эксперимента. Если бы он пришел к вам, Сикорский, вы бы, разумеется, не сказали бы ему ни слова, хотя вы-то наверняка знаете, что случилось с этими людьми... А я... Что ж, мне пришлось достать мою картотеку, и мы вместе просмотрели и обсудили все закрытые эксперименты того периода. Там была Операция «Зеркало», проект «Сумасшедший Голем».,, что там еще... история саркофага-инкубатора, история операции «Тень»...
— Он был примерно вашего роста, бледный, с длинными черными волосами,— сказал Экселенц.
— Да. Его зовут Александр Дымок.
— Его зовут Лев Абалкин,— сказал Экселенц мрачно.— Большое вам спасибо, Айзек. Значит, теперь он знает об истории с саркофагом-инкубатором.,.
— А почему бы ему об этом и не знать? — агрессивно вскинулся Бромберг.
— Действительно...— медленно проговорил Экселенц, поднимаясь.— Почему бы ему об этом не знать?
У себя в кабинете Экселенц прежде всего сварил две чашки кофе и принялся рассказывать. Время от времени он выбрасывал на стол перед Максимом фотографии, а иногда включал видеопроектор.
— ...Эта история началась сорок лет назад. На безымянной планетке отряд следопытов совершенно случайно обнаружил на глубине тридцати метров в базальтовой толще обширное помещение. В помещении располагалось необычайно сложное биологическое устройство, которое сначала назвали саркофагом. Очень скоро выяснилось, однако, что на самом деле это грандиозный эмбриональный сейф совершенно фантастической конструкции. Тогда его стали называть инкубатором. Инкубатор содержал тринадцать оплодотворенных яйцеклеток вида хомо сапиенс. Возраст этого саркофага-инкубатора был определен немедленно: пятьдесят пять тысяч лет. Пятьдесят пять тысяч лет назад какая-то сверхцивилизация, обогнавшая нас на тысячи веков, зачем-то заложила эту эмбриологическую мину с неизвестными и абсолютно непонятными целями.., чтобы нам веселее было жить... Мы знаем только об одной сберхцивилизации в нашей Галактике, хотя в глаза ее никогда не видели: это известные тебе Странники. Ты веришь в Странников?
— Разумеется,— сказал Максим.'— Только причем здесь — «веришь»? Они наверняка существовали и, может быть, существуют и сейчас...
— Так вот, пятьдесят пять тысяч лет назад они оставили этот самый саркофаг. Мы нашли его случайно, а значит, скорее всего, не вовремя. Видимо, следопыты, сами того не желая, включили какой-то механизм: через двое суток яйцеклетки начали делиться.
...Собрался Мировой Совет. Было высказано множество остроумнейших гипотез, Я встал за ту из них, которая не была самой остроумной и даже самой правдоподобной, я встал за ту, которая требовала от всех нас максимальной ответственности. Я представил себе самое опасное, что можно ожидать. Странники заложили в эти яйцеклетки некую генетическую программу. Приходит время, и мы натыкаемся на саркофаг-инкубатор. Включается механизм деления. На свет появляются тринадцать человек, которые ничем не отличаются от нас с тобой. Но в нужный
момент включается программа! И они начинают делать то, ради чего организована вся эта затея. Что именно — мы не знаем. С какой целью — не знаем и даже, наверное, представить себе не можем.»
...Я потребовал у Мирового Совета. Первое. Все работы, хоть как-то связанные с этой историей, должны быть засекречены. Сведения о них не подлежат разглашению ни при каких обстоятельствах. Основание: хорошо всем известный закон о тайне личности. Второе. Ни один из «подкидышей» не должен знать обстоятельство своего появления на свет. Основание: тот же закон. Третье. «Подкидыши» должны быть сразу же после рождения разъединены, и в дальнейшем должны быть приняты меры, чтобы они не встречались друг с другом и ничего друг о друге не знали. Четвертое. В дальнейшем они должны получить внеземные специальности. Сами обстоятельства их жизни естественным образом должны затруднять им посещения Земли даже на короткие сроки... Я преследовал только одну цель: когда включится программа, всем этим «подкидышам» должно быть как можно труднее Пусть он не понимает, что с ним происходит. Пусть у него не будет соратников, с которыми он мог бы посоветоваться и объединиться. Пусть он будет при этом далеко от Земли. И пусть ему будет нелегко попасть на Землю. Мне повезло. На мою сторону встали не только те, кто разделял мои опасения,— таких было меньшинство, но и те, кто опасались за психику «подкидышей». Они считали, что осознание такого необычайного своего происхождения способно нанести человеку психическую травму... Как показал дальнейший опыт, они были тоже правы. Как раз в то время, когда мы с тобой крутились на Саракше, дураки-психологи в порядке эксперимента рассказали одному из «подкидышей» всю правду о его происхождении. Сначала все было хорошо,  а на сто тридцатый день он погиб у себя на Горгоне. Скорее всего, покончил с собой. Видимо, это не просто— сознавать, что ты, землянин до мозга костей, никогда ничего не любивший кроме Земли, несешь в себе, может быть, какую-то страшную угрозу для человечества...
...Первые десять лет все было хорошо. К этим мальчишкам и девчонкам были прикреплены самые лучшие врачи и самые лучшие педагоги. Ребятишки росли самые обыкновенные. В чем-то они были получше, а в чем-то похуже других детей. Потом у них стали появляться эти значки. На сгибе локтя. Припухлость, синяк, а через неделю— родимое пятно странной формы. Я сначала не обратил на это внимания. Потом умные люди принесли и показали мне фотоснимок «детонаторов».
...Это сейчас мы называем их «детонаторами», а тогда это называлось «элемент жизнеобеспечения пятнадцать дробь а». В недрах саркофага-инкубатора было найдено много удивительных и непонятных вещей, в том числе и этот ящик с тринадцатью гнездами. Тринадцать замысловатых иероглифов. Тринадцать сгибов детских локтей. По значку на локоть. Причем совпадение абсолютное. Вот тогда и было произнесено слово «детонаторы». Мы еще ничего не понимали и не знали тогда, но это выскочило в нашем сознании одновременно: тринадцать загорелых исцарапанных бомб лазают по деревьям и плещутся в речках в разных концах земного шара, а здесь тринадцать детонаторов к ним тихо ждут своего часа.»
...Это была, конечно, минута слабости. Ниоткуда не следовало, что диски со значками — это детонаторы к бомбам, возбудители скрытой программы. Просто, когда дело касалось «подкидышей», мы все уже привыкли предполагать самое худшее... Даже сама связь между «детонаторами» и «подкидышами» была поначалу только гипотезой. Потом эта гипотеза подтвердилась...
...«Детонаторами» занялись вплотную. Их обследовали, как умели. И ничего интересного не обнаружили до тех пор пока не было решено разрушить один из них. «Детонатор» номер двенадцать, значок «М»-готическое, был разрушен и не восстановился. А спустя два дня в Северных Андах попала под горный обвал группа молодых туристов. Двадцать семь юношей и девушек во главе с инструктором. Многие получили ушибы и ранения, но все остались живы. Кроме Эдны Ласко. Она была «подкидышем». На/локте у нее был значок «М»-готическое. Эксперименты над «детонаторами» были сейчас же прекращены. Но через два года, как я тебе уже говорил, покончил с собой на Горгоне этот несчастный, которому открыли тайну его личности. Он погиб, а через две недели совершенно случайно было обнаружено, что соответствующий «детонатор», хранившийся, как и остальные, в Музее, исчез начисто, не оставив по себе даже пыли...
...Теперь ты -понимаешь, каково мне было, когда ты доложил, что Майя Глумова работает в Музее, да еще в том самом секторе, где хранится футляр с «детонаторами»,..
Уже светало, когда Экселенц кончил рассказывать. Замолчав, он грузно поднялся, не глядя на Максима, и пошел снова заваривать кофе.
— Можешь спрашивать,— проворчал он.
«...Теперь с этой тайной на плечах мне ходить до конца жизни,— думал Максим.— Теперь я принимаю на себя еще одну ответственность, о которой, не просил и в которой, ей-богу, не нуждался. Теперь я обязан знать хотя бы то, что уже понятно до меня, а желательно— еще больше. А значит, по уши увязнуть в этой тайне, отвратительной, как все тайны, и даже, наверное, еще более отвратительной... Спасибо тебе, Экселенц, что до последнего момента ты старался удержать меня на самом краю этой тайны,  и будь ты неладен, что все-таки не сумел и не удержал...»
— У тебя нет вопросов? — осведомился Экселенц.
Максим спохватился.
— То есть вы полагаете, что программа заработала, и он убил Тристана Гутенфельда?
— Мне больше нечего полагать.— Экселенц аккуратно разлил кофе и уселся на место.— Тристан был его наблюдающим врачом. Регулярно раз в месяц они встречались где-то в джунглях, и Тристан проводил профилактический осмотр. Якобы в порядке рутинного контроля за психикой профессора, а на самом деле — для того, чтобы убедиться: Абалкин пока остается человеком. На всем Саракше один Тристан знал, что Абалкину запрещено появляться на Земле. Во всем мире один Тристан знал номер моего спецканала. Это спецканал для связи лично с ним... И вот в день, назначенный для осмотра, он гибнет. А Лев Абалкин бежит на Землю, Лев Абалкин скрывается, Лев Абалкин звонит мне по спецканалу Тристана...— Он залпом выпил свой кофе и помолчал, жуя губами.— По-моему, ты не понял самого главного, Мак. Мы теперь имеем дело не с Абалкиным, а со Странниками. Льва Абалкина больше нет. Забудь о нем. На нас идет автомат Странников! — Он снова помолчал.— Я вообще не представляю, какая сила способна была заставить Тристана назвать мой номер кому бы то ни было, а тем более — Льву Абалкину. Ведь его пытали, Тристана...
— Абалкин пытал Тристана?
Экселенц пожал плечами.
— Программа пытала Тристана,— сказал он.— Абалкина больше нет.
— И вы полагаете, что сейчас программа гонит его на поиски «детонатора»?
— Мне больше нечего предполагать.
— Но ведь он ничего не знает о «детонаторах»!» Или это Тристан ему рассказал?

— Тристан ничего не знал о «детонаторах».  И Абалкин ничего не знает. Знает программа!
— Подождите,— сказал Максим.— А как же остальные... одиннадцать, десять, сколько их там?
— Все в пределах нормы пока. Но ведь и значки появились у них не одновременно. Абалкин был самым первым. И у него у первого включилась программа. И слава богу, это дает нам хоть какой-то шанс. Мы можем сейчас следить за ним и теперь будем знать, как это с ними происходит... хоть немного сумеем подготовиться...,
Максим сильно потер ладонями лицо.
— Экселенц,— сказал он.— Вы только поймите меня правильно, прошу вас. У меня нет сейчас цели смягчить, сгладить, приуменьшить... Но ведь вы не видели его. И вы не видели людей, с которыми он общался... Я все понимаю: гибель Тристана, бегство, звонок по вашему спецканалу, скрывается, выходит на Глумову с «детонаторами»... Этакая безупречная логическая цепочка. Но, Экселенц, это ведь только логика! Вы избрали гипотезу о программе, и получается вот такая логика! Возьмите другую гипотезу, и появится какая-то другая логика, которая все эти факты отлично объяснит...
— Например?
— Я не могу сейчас ничего придумать. Если вы прикажете, я придумаю. Уверен в этом. Я другое хочу сказать. Обратите внимание: встречается с Глумовой — и ни слова о Музее, только детские воспоминания и любовь. Встречается с учителем— и только обида, будто бы учитель испортил ему жизнь... Разговаривает со мной — обида, будто я украл у него приоритет... Кстати, в рамках вашей логики, зачем ему вообще было встречаться с учителем? Со мной — еще туда-сюда: хотел проверить, кто его выслеживает. А учитель здесь при чем? Теперь Щекн — дурацкая просьба об убежище... Это уже вообще ни в какие ворота не лезет!
— Лезет, Мак. Все лезет. Все так, как я и ожидал. Ты пойми: программа программой, а сознание сознанием. Он сам не понимает, что с ним происходит. Странники — не люди, и поэтому  программа требует от него нечеловеческого. У него нет понятий для этого, ни слов, ни даже образов, поэтому он мечется, поэтому он совершает странные, нелепые поступки... Для этого и нужна была тайна личности, у нас есть теперь хоть какой-то запас времени. Представь себе, что он шел бы прямо к цели. Ни черта бы мы не успели его остановить, все было бы кончено еще третьего дня... А насчет Щекна ты не понял ни черта. Никакой просьбы об убежище там не было. Просто голованы не люди, они почуяли, что он больше не человек, и демонстрируют нам свою лояльность... Я вижу, ты сомневаешься.
— Я видел его, Экселенц. Я видел учителя, и я видел Глумову. Он мечется. Да, он совершает странные поступки. Да. Только нелепого в этих поступках ничего нет. Есть какая-то цель, которой я не понимаю. И «детонаторы» здесь ни при чем... Поймите, Экселенц, он жалок, он несчастен. Я не вижу в нем ничего опасного... Можно еще кофе?
Экселенц Поднялся и пошел заваривать новую порцию.
— Сомневаешься...— сказал он, стоя к Максиму спиной.— Счастливчик. Я бы и сам сомневался, если бы мог себе это позволить. Ты меня знаешь, Мак, я старый рационалист, я понавидался всякого, и я всегда шел от разума, и разум никогда не подводил меня. Мне отвратительны все эти фантастические кунштюки, все эти таинственные программы, составленные кем-то там пятьдесят пять тысяч лет назад... которые, видите ли, включаются и выключаются по непонятному принципу! Все эти мистические внепространственные связи между живыми душами и дурацкими кругляшками, запрятанными в футляр... Меня с души воротит от всего этого!
Он принес кофе и разлил по чашкам.
— Если бы мы с тобой были обыкновенными учеными,— продолжал он,— и просто занимались бы изучением некоего явления природы, с каким наслаждением я объявил бы все это цепью идиотских случайностей! Случайно погиб Тристан — что ж, не он первый, не он последний. Подруга детства Абалкина случайно оказалась хранительницей «детонаторов». Сам он совершенно случайно набрал номер моего спецканала, хотя собирался звонить кому-то другому... Клянусь тебе, самое маловероятное сцепление маловероятных совпадений казалось бы мне все-таки гораздо более правдоподобным, чем идиотское, бездарное предположение о какой-то там вельзевуловой программе, которую заложили в человеческий зародыш... Но в том-то и дело, что мы с тобой не ученые. Ученый может ошибаться, каждая его ошибка— это, в конце концов, его личное дело. А мы ошибаться не должны. Нам все простят: невежество, мистицизм, суеверную глупость... одного нам не простят — если мы недооценили опасность. Если в нашем доме вдруг завоняло серой, мы просто не имеем права пускаться в рассуждения о молекулярных флюктуациях — мы обязаны предположить, что где-то рядом объявился черт с рогами, и принять соответствующие меры... вплоть до организации производства святой воды. И если окажется, что это была всего лишь флюктуация, и если над нами будет хохотать весь Мировой Совет и все школяры впридачу — слава богу, мы сделали все, что могли...
Он с раздражением отодвинул от себя чашку.
— Не могу я пить этот кофе, и есть я не могу уже четвертый день подряд...
— Экселенц,— сказал Максим.— Ну что вы в самом деле... Ну почему обязательно черт с рогами... В конце концов, что плохого мы можем сказать о Странниках? Мы же ничего про них не знаем совсем. Все-таки это сверхцивилизация... Это стало уже общим местом: сверхцивилизация может нести только добро.
— Сверхцивилизация может нести также еще и сверхдобро! А я не знаю, что это такое. И откровенно говоря, знать не хочу.
— Ну ладно,— сказал Максим.— Дело даже не в этом. Пусть даже вы правы: программа, детонаторы, черт с рогами... Ну что он нам может сделать, в конце концов? Ведь он же один!
— Мальчик,— произнес Экселенц почти нежно.— Ты думаешь над этим едва полчаса, а я ломаю голову вот уже сорок лет. И не только я, люди поумнее меня. И мы ничего не придумали, понимаешь? Не придумали ничего такого, на что можно было бы опереться. И никогда ничего не придумаем, потому что самые умные и опытные из нас — это всего-навсего люди. Не сверхлюди, а просто люди... Мы не знаем, чего они хотят. Мы не знаем, что они могут. И никогда не узнаем. Единственная надежда наша, что мы будем обязательно совершать шаги, которых они не предусмотрели. Даже они не могли предусмотреть все. Этого никто не может. Наверняка они предполагали, что мы найдем саркофаг веков этак через пять, а мы нашли его сейчас... Может быть, через пять веков человечество вообще утратит представление о зле и никому в голову уже не придет... не пришло бы... тьфу... в голову не придет принимать меры против «подкидышей»... Правда, с другой стороны мы эти меры приняли, но, может быть, этого и не надо было делать?.. Или вот мы решили сейчас не допускать взбесившегося Абалкина к детонаторам. А может быть, именно этого они от нас и ждут?
Он положил лысый череп на ладони и замотал головой.
— Мы все устали, Мак, — проговорил он.— Как мы все устали! Мы уже больше не можем думать на эту тему. От усталости мы становимся беспечными. Большинство Комиссии верит уже в гипотезу «жук в муравейнике». Ах, как хочется верить в это! Представляешь, какие-то умные дяди из чисто научного любопытства сунули в муравейник жука и с огромным прилежанием регистрируют нюансы муравьиной психологии... А муравьи-то перепуганы, а муравьи-то суетятся, жизнь готовы отдать за родимую кучу... и невдомек им, беднягам, что жук слезет, в конце концов, с муравейника да и побредет своей дорогой, не причинивши никому никакого вреда... Представляешь, Мак? Никакого вреда! Не суетитесь, муравьи, все будет хорошо... А если это не жук в муравейнике? А если это хорек в курятнике? Ты знаешь, что это такое, Максим,— хорек в курятнике?..
И тут он взорвался. Он грохнул кулаком по столу и заорал, уставясь на Максима бешеными зелеными глазами:
— Мерзавцы! Сорок лет они у меня вычеркнули из жизни! Сорок лет они делают из меня муравья! Я ни о чем другом не могу думать, я сделался трусом, я шарахаюсь от собственной тени, я не верю собственной бездарной башке... Ну что ты вытаращился на меня? Через сорок лет ты будешь такой же, а может быть, и гораздо скорее, потому что события пойдут вскачь! Они пойдут так, как мы, старичье, и не подозревали, и мы всем гуртом уйдем в отставку, потому что нам с этим не справиться. И тогда все это навалится на вас! Да только вам с этим тоже будет не справиться, потому что вы...
Он замолчал. Он уже смотрел не на Максима, а мимо него. И он медленно поднимался из-за стола. Максим обернулся.
На пороге, в проеме распахнутой двери, стоял Лев Абалкин.
— Лева! — произнес Экселенц изумленно растроганным тоном.— Боже мой, дружище! А мы тут с ног сбились, вас разыскивая!
Лев Абалкин сделал неуловимое движение и вдруг сразу оказался возле стола.
— Вы — Рудольф Сикорский, начальник КОМКОНа,— произнес он тихим, удивительно бесцветным голосом.
—Так оно и есть,— отозвался Экселенц, радушно улыбаясь.— А почему столь официально? Садитесь, Лева.
— Я буду говорить стоя,— сказал Лев Абалкин.— Бросьте, Лева, что за церемонии? Садитесь, прошу вас. Ведь нам предстоит долгий разговор, не правда ли?
— Нет, неправда,— сказал Абалкин. На Максима он даже не глянул.— У нас не будет долгого разговора. Я не хочу с вами разговаривать.
Экселенц нахмурился.
— Как это — не хотите? — вопросил он.— Вы, дорогой, на службе, вы обязаны отчетом. Мы до сих пор не знаем, что случилось с Тристаном... Как это — не хотите?
— Я один из тринадцати? — спросил Абалкин.
— Черт бы побрал этого дурака Бромберга...— проговорил Экселенц с досадой.— Да, Лева. К сожалению, это так. Вы один из тринадцати.
— Мне запрещено находиться на Земле? И всю жизнь я должен оставаться под надзором?
— Да, Лева. Это так. К сожалению.
Абалкин вполне владел собой. Лицо его было совершенно неподвижно, и глаза были полузакрыты, словно он дремал стоя. Чувствовалось однако, что человек находится на последнем градусе бешенства.
— Так вот, я пришел сюда сказать,— произнес он все тем же тихим бесцветным голосом,— что вы поступили со мной и всеми нами глупо и гнусно. Вы исковеркали мою жизнь, и в результате ничего не добились. Я — на Земле и больше никогда Землю не покину. Прошу вас иметь это в виду. Прошу иметь в виду также, что и надзора вашего я больше не потерплю и буду избавляться от него без всякой пощады.
— Как вы избавились от Тристана? — небрежно спросил Экселенц.
Абалкин, казалось, не слыхал этой реплики.
— Вы предупреждены,— сказал он.— Я вас предупредил, и теперь пеняйте на себя. Я намерен теперь жить по-своему, и прошу больше не вмешиваться в мою жизнь.
— Хорошо. Мы не будем вмешиваться. Но скажите мне, Лев, разве вам не нравилась ваша работа?
— Теперь я сам буду выбирать себе работу.
— Очень хорошо. Великолепно. А в свободное от работы время пораскиньте, пожалуйста, мозгами. Попробуйте представить себя на нашем месте. Как бы вы поступили с «подкидышами»?
Что-то вроде усмешки промелькнуло на лице Абалкина.
— Здесь нет материала для размышлений,— сказал он.— Здесь все очевидно. Надо было с самого начала рассказать мне всю правду, сделать меня своим сознательным союзником...
— А вы бы через пару месяцев покончили с собой? Как это случилось с Томасом Нильсоном... Это ведь страшно, Лева, ощущать себя угрозой для человечества, это не всякий выдержит...
— Чепуха. Это все выдумки ваших психологов. Я — землянин. Когда я узнал, что мне запрещено жить на Земле, вот когда я чуть не спятил! Только разумным роботам запрещено быть на Земле. И вот я мотался, как сумасшедший, по всему миру, искал доказательства, что я не робот, что у меня на самом деле было детство, что я на самом деле когда-то работал с голованами, что моя память — это. моя память, настоящая, а не искусственная. Вы боялись свести меня с ума? Ну, так это вам почти удалось!
— А кто сказал, что вам запрещено жить на Земле?
— А что — это неправда? — осведомился Абалкин.— Может быть, мне разрешено жить на Земле?
— Теперь — не знаю... Наверное, да. Но посудите сами, Лева! На всем Саракше только один Тристан Гутенфельд знал, что вам не следует возвращаться на Землю. Но сказать это вам— он не мог... Или все-таки сказал?
Абалкин молчал. Лицо его по-прежнему оставалось неподвижным, но на матово-бледных щеках проступили серые пятна. Словно следы старых лишаев.
— Ну, хорошо,— сказал, подождав, Экселенц. Он демонстративно разглядывал свои ногти.— Пусть Тристан вам это все-таки рассказал. Не понимаю, как он мог себе это позволить, но — пусть. Тогда почему он не рассказал вам остального? Почему не объяснил причин запрета? Ведь были же причины — и весьма существенные, что бы вы об этом ни думали...
Медленная судорога прошла по серому лицу Абалкина, оно вдруг потеряло твердость и словно бы обвисло.
— Я не хочу об этом говорить,— громко и хрипло произнес он.
— Очень жаль,— сказал Экселенц.— Нам это очень важно.
— А мне важно только одно,— сказал Абалкин.— Чтобы вы оставили меня в покое.
Лицо его сделалось, как прежде, твердым. Глаза вновь полузакрылись, он снова сделался спокоен.
Экселенц заговорил — теперь уже совсем другим тоном:
— Лева. Разумеется, мы оставим вас в покое. Но я умоляю вас: если вы вдруг почувствуете в себе что-то непривычное... непривычное ощущение какое-нибудь... какие-нибудь странные мысли... просто больным вдруг себя почувствуете... Умоляю вас, сообщите об этом. Ну, пусть не мне, Горбовскому, Комову, Бромбергу, в конце концов...
Тогда Абалкин повернулся к нему спиной и пошел к двери. Экселенц почти кричал ему вслед, протягивая руку:
— Только сразу же! Сразу! Пока вы еще землянин! Пока вы не превратились в автомат! Пусть я виноват перед вами, но Земля-то перед вами не виновата ни в чем!..
— Сообщу, сообщу,— пренебрежительно сказал Абалкин через плечо.— Лично вам сообщу.
Он вышел, аккуратно притворив за собой дверь.
Несколько секунд Экселенц молчал, вцепившись руками в подлокотники кресла. Он напряженно прислушивался. Потом скомандовал вполголоса:
— За ним. Ни в коем случае не упускать. Я буду в Музее.
Выйдя из здания КОМКОНа, Лев Абалкин праздной походкой проследовал по улице Красных Кленов, зашел в кабину уличного видеофона и с кем-то переговорил. Разговор длился две минуты с небольшим, после чего Абалкин, все так же неторопливо, заложив руки за спину, свернул на бульвар и устроился там на скамейке возле постамента с барельефом Строгова.
Он очень внимательно прочитал все, что было высечено на постаменте, потом рассеянно огляделся и некоторое время сидел в позе человека, отдыхающего от тяжелой работы: раскинул руки поверх спинки скамьи, откинул голову и вытянул на середину аллеи скрещенные ноги.
К нему собрались белки, одна прыгнула на плечо и ткнулась мордочкой ему в ухо. Он громко рассмеялся, взял ее в ладони и, подобрав ноги, посадил на колено. Белка так и осталась сидеть. Кажется, он разговаривал с нею.
Солнце только что взошло, улицы были почти пусты, а на бульваре, кроме Абалкина, не было ни души.
Максим наблюдал за ним из укрытия.
«...Вряд ли он не знает, что я за ним наблюдаю,— думал Максим.— Знает, конечно. Прогрессор новой школы. Профессионал.» Ладно, с ним я разберусь, Экселенц — вот кто меня беспокоит по-настоящему. Не понимаю. Он убежден, что программа работает. Что разговаривать с Абалкиным бессмысленно. И он все-таки разговаривает с ним, И он отпускает Абалкина. Вместо того чтобы взять его прямо в кабинете и отдать в распоряжение врачей и психологов, он его отпускает... Над Землей нависла угроза. Чтобы ее предотвратить, пока достаточно просто изолировать Абалкина- Это можно сделать самыми элементарными средствами. Но он отпускает Абалкина, а сам идет в Музей. Это может означать только одно: он совершенно уверен, что Абалкин в ближайшее время тоже явится в Музей. Зачем? За «детонаторами». Зачем же еще...
...Казалось бы, чего проще— сунуть эти «детонаторы» в списанный звездолет и загнать в подпространство до окончания времен. И — нет проблем. Нельзя. Уничтожать «детонаторы» нельзя — все эти бедняги погибнут. Неизвестно даже, можно ли их загонять на край Вселенной, не говоря уже о подпространстве...
...Экселенц сказал: «мы можем проследить за ним и узнать, как это с ними происходит»... На будущее. Когда включится программа следующего, мы уже будем готовы... Значит, получается так. Абалкин является в Музей. А там его уже ждут. Мой Гришка и Экселенц...
...Экселенц его убьет. Господи помилуй! Он сидит здесь и играет с белочками, а через час Экселенц его убьет! Это же просто как репа. Экселенц никогда не обнажает оружие, чтобы напугать или произвести впечатление, он уже готов был убить Абалкина этой ночью, и сейчас он сидит там в засаде только с одной целью: чтобы досмотреть это кино до конца, чтобы своими глазами увидеть, как все это происходит, как автомат Странников отыскивает дорогу, как он обнаруживает футляр — глазами? по запаху? шестым чувством? — как он открывает этот футляр, как выбирает свой «детонатор», что он намеревается делать с детонатором... и все. И ни секунды дольше. В эту секунду Экселенц нажмет спусковой крючок потому что дальше рисковать он не станет... Ну нет. Этого я не допущу. Этого не будет. Хватит».
Максим вышел из укрытия и направился прямо к Абалкину. Когда он подошел, Абалкин глянул на него искоса и отвернулся. Максим присел рядом на скамью.
— Лева,-—сказал он.— Уезжайте отсюда. Сейчас же.
— По-моему, я просил оставить меня в покое,— сказал Абалкин прежним тихим и бесцветным голосом.
— Вас не оставят в покое. Дело зашло слишком далеко. Вы для них больше не Лева Абалкин. Они считают, что Левы Абалкина больше нет. Вы для нас — автомат Странников.
— А вы для меня — банда ополоумевших от страха идиотов.
— Не спорю,— сказал Максим.— Но именно поэтому вам надо удирать отсюда как можно дальше и как можно быстрее. Отправляйтесь на Пандору, Лева, Поживите там несколько месяцев, докажите им, что никакой программы внутри вас нет.
— А зачем? -—произнес он.— Чего это ради я должен кому-то что-то доказывать? Тем более— ополоумевшим идиотам... Это, знаете ли, унизительно.
— Лева,— сказал Максим.— Представьте себе, что вы встретили компанию перепуганных детишек. Неужели вы посчитали бы унизительным покривляться перед ними и повалять дурака, чтобы их успокоить?
Абалкин впервые поглядел Максиму прямо в глаза.
— Зря стараетесь,— сказал он.— Я не позволю больше загнать меня на край Вселенной. Прекратите свою болтовню и оставьте меня в покое. Мне пора.
Он осторожно отогнав белок и поднялся. Максим тоже поднялся.
— Лева,— сказал он с отчаянием.— Вас убьют.
— Ну, это не так просто сделать небрежно отозвался Абалкин и пошел вдоль аллеи, Максим пошел рядом с ним. Он все время говорил. Нес какую-то чушь...
— Вы не имеете права обижаться,— говорил он убедительно.— То есть имеете, конечно, я понимаю, они испортили вам жизнь... Но ведь и их тоже надо понять, они сорок лет живут как на иголках, они не знают, чего можно ожидать... Глупо же, глупо! Рисковать жизнью из одной только гордости... Вы сейчас жизнью рискуете поймите вы наконец...
Абалкин только улыбался в ответ. Поведение Максима, видимо, забавляло его. Они дошли до конца аллеи и свернули на Сиреневую улицу. Вдали была уже видна площадь Звезды и громада Музея. Абалкин безусловно шел в Музей. Продолжая болтать, Максим спокойно и хладнокровно размышлял: «...Людей многовато на улицах... Впрочем, ничего страшного. Просто моему другу Льву Абалкину стало дурно, с каждым может такое случиться, надо только побыстрее доставить пострадавшего к ближайшему врачу... Я доставлю его на наш ракетодром, это недалеко, он даже не успеет очухаться. Там всегда наготове два-три дежурных звездолета. Я вызову туда Глумову, мы погрузимся втроем и высадимся на зеленой Ружене в моем старом лагере. По дороге я им все объясню. Провались она в тартарары-т-тайна личности Льва Абалкина, уж кто-кто, а Майя Глумова имеет право знать обо всем... Так. Вон у обочины свободный глайдер. Подходит. Как раз то, что нужно...»
И в этот момент Лев Абалкин отключил его.
Когда Максим очухался, он был словно на дне колодца, на него сверху вниз встревоженно глядели незнакомые лица, кто-то предлагал потесниться и дать ему больше воздуха, кто-то заботливо подсовывал к самому носу ободряющую ампулу, а рассудительный голос вещал в том смысле, что никаких оснований для тревоги нет — человеку просто стало дурно, с каждым может случиться.»
Максим сел. Его поддерживали за плечи.
— Сидите, сидите, пожалуйста, вам просто стало дурно...
— Очнулся, значит, все в порядке.
— Не беспокойтесь, сейчас будет врач, ваш друг уже побежал за врачом...
Максим поднялся и принялся проталкиваться сквозь толпу сочувствующих. Ноги плохо слушались его. Он заставил себя побежать. Музей был совсем близко. Максим бежал. Все было,  как в повторном сне. Он бежал из залы в залу, лавируя между стендами и витринами, как шесть часов назад,-—среди статуй, похожих на бессмысленные механизмы, среди механизмов, похожих на уродливые статуи, только теперь все вокруг было залито ярким светом, и он был один, и ноги под ним подкашивались, и он повторял про себя: «Опоздал... Опоздал». Опоздал...»
Треснул выстрел. Максим споткнулся на ровном месте. «Все. Конец». Он побежал из последних сил. Треснули один за другим еще два выстрела. Максим ворвался в мастерскую Майи Глумовой и остановился на пороге. Лев Абалкин лежал посередине мастерской на спине.
Экселенц, огромный, сгорбленный, с револьвером в отставленной руке, мелкими шажками осторожно приближался к нему.
А с другой стороны, придерживаясь за край стола обеими руками, к Абалкину приближалась Глумова.
А в дальнем углу комнаты из обломков какой-то разрушенной мебели поднимался Григорий Каммерер-младший, и лицо его было залито кровью.
Лицо Глумовой было неподвижно, глаза страшно и неестественно скошены к переносице. Шафранная лысина Экселенца была покрыта крупными каплями пота. И стояла тишина.
Лев Абалкин был еще жив. Пальцы его правой руки бессильно и упрямо скребли по полу, словно пытались дотянуться до валяющегося в сантиметре от них серого диска со значком в виде стилизованной буквы «Ж».
Максим шагнул к Абалкину и опустился возле него на корточки.
— Прочь! — предостерегающе гаркнул Экселенц. Абалкин стеклянными глазами смотрел в потолок. Максим потрогал его за плечо. Окровавленные губы Абалкина шевельнулись, и он проговорил:
— Стояли звери... около двери.
— Лева,— позвал Максим.
— Стояли звери около двери...— повторил Абалкин настойчиво.— Стояли звери...
И тогда Майя Тойвовна Глумова закричала. И серый диск со знаком «Ж» рассыпался в прах и исчез.
Спустя годы и годы Максим Каммерер сидел в кабинете Экселенца за столом Экселенца и в кресле Экселенца. Перед ним лежала раскрытая папка, и он снова перебирал фотографии: Лев Абалкин в детстве, Лев Абалкин — курсант, Лев Абалкин — имперский офицер... Были там и фотографии Майн Г лумовой, и старого учителя, и даже голована Щекна.
«...Двадцать пять лет прошло с тех пор,— думал Максим.— Четверть века. Мы так ничего и не сумели понять. Мы так и не узнали, что произошло с Тристаном Гутенфельдом, Мы так и не разгадали тайну «детонаторов». Оставшиеся десять «подкидышей» благополучно здравствуют и работают, по-прежнему ничего не зная ни друг о друге, ни о тайне своего происхождения. Несмотря на мои настойчивые требования, Мировой Совет так и не решился раскрыть их тайну и предать гласности историю Льва Абалкина... Тем более что мы так и не знаем до сих пор, что же это было: проявление загадочной и страшной программы или роковая цепь случайностей, порожденная страхом, подозрениями и тайной...»

читать
Комментарии:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Рейтинг@Mail.ru