Рейтинг@Mail.ru
аэлита

2018 09 сентябрь

Раз болван, два болван…

Автор: Силенгинский Андрей

читать

Бывает же так. Сидишь себе в кабинете, никого не трогаешь, до конца рабочего дня (пятницы, между прочим) сорок минут, за окном солнышко светит и птички поют… Ну ладно, приврал насчёт птичек, не поют они, не сезон. Нет мне никакого дела до их пения, суть от этого не меняется – обстановка идиллическая, настроение благодушное, гармония с самим собой и окружающим миром полная. И вдруг – бац!
«Бац» пришёл в виде телефонного звонка. Звонок городского телефона вполне мог означать что-нибудь безобидное вроде ошибки номером или внезапного интереса кого-либо из старых приятелей. Но надрывался телефон внутренний. Я пронзил его испепеляющим взглядом, однако мерзкий агрегат даже не покраснел. Наоборот, тренькнул в очередной раз с каким-то особым ехидством. Пришлось трубку поднять.
– Капитан Погорелов слушает, – тоскливо отрапортовал я.
Мысленно я скрестил пальцы даже на ногах. Бывают же чудеса, правда? Скажем, Семёну лень было добираться до меня из соседнего кабинета, и он воспользовался телефоном, чтобы позвать меня завтра на рыбалку…
– Валентин? Зайдите к Сергею Александровичу, – и так тоже бывает: дивно звучащий женский голос рушит все иллюзии.
Сорок минут до конца рабочего дня, говорите? Всё, забыли.
В приёмной Катя Михайловна потешно изобразила сочувствие – опустила уголки надутых губок и сделала бровки домиком.
– Проходите сразу, Валентин, шеф ждёт.
– Эх, Катя Михайловна, за что ты меня так, а? – улыбкой Пьеро я укорил секс-символ нашего отделения.
Она не удержалась, хихикнула.
– Не виноватая я, он сам позвал!
Он сам был в кабинете один и вид имел усталый до измождённости. Только меня этим не купишь, любит шеф такой вид и прекрасно умеет его нарисовать хоть во сне, хоть с шампуром в одной руке и стаканом вина в другой. У меня опыта поменьше, но я изо всех своих скромных сил постарался отзеркалить. Мол, пахали на мне всю неделю до кровавых мозолей, но сейчас уже глаза с тоской смотрят туда, где можно обрести хоть каплю отдохновения. Чтобы, значит, в понедельник с новыми силами… Нет, я не ребёнок, я знаю, что бесполезно. Но правила игры нарушать негоже.
– Присаживайся, Валентин Савельевич, – сказал полковник.
Плохая примета. Когда шеф проговаривает твоё отчество не зажевывая окончания, это как минимум к хлопотам. И если бы к пустым – не с нашим счастьем. Хуже только обращение на «вы», тут уже пахнет неприятностями вплоть до неполного служебного…
Я примостился на краешек кресла и не удержался от длинного тягостного вздоха. По всем правилам театрального искусства, с маской трагизма на лице, с вздыманием и обрушиванием плеч.
– Не вздыхай, Валентин Савельевич, – поморщился шеф. – Да, не кофе я тебя пить позвал. И всё понимаю, пятница, планы… Преступники, понимаешь, совсем не уважают право работника полиции на отдых!
Куда деваться, улыбнулся я этой искромётной шутке, слышанной мною от шефа в различных вариациях раз двадцать. Дослужусь до полковника, буду личный состав на лояльность аналогичным способом проверять. Зашёл, скажем, в курилку, рассказал бородатый и несмешной анекдот. И смотришь, какая сволочь позволила себе не заржать…
Мечты, мечты. Не бывать мне полковником. Через полтора года стукнет сорокет, и наградят меня майорскими звёздочками в комплекте с пенсионным удостоверением. Такая у нас, «болванов», судьба. Впрочем, не могу сказать, что она меня так уж не устраивает. Мне б ещё нормированный рабочий день… Но невозможно иметь всё. Любишь кататься – люби и катайся.
– Дело появилось. Срочное, – сообщил шеф.
Информативность сообщения – уверенный твёрдый ноль. Дела у нас имеют обыкновение именно появляться, и если бы не очередное, не было повода меня вызывать. Версия «попить кофе» была отметена в предыдущем блоке. А несрочные дела доходят до меня рабочим порядком, не через шефа лично. Но я киваю с сосредоточенным видом и получаю вознаграждение в виде каких-никаких подробностей:
– Ювелирный на Чехова выставили ночью. Грамотно выставили, все сливки сняли, а мелочёвку не тронули. Ущерба на полсотни миллионов, и всё в одну сумку впихнуть можно.
Прощай, свободный вечер! А может, и суббота… Смиряюсь по большому счёту, но без последней робкой попытки обойтись не могу:
– Почему я, Сергей Александрович? Вон Сеня уже почти две недели балду пинает.
Вы меня сволочью не считайте, пожалуйста. Взвалить работу на плечи ближнему своему – святое право и даже обязанность каждого работника полиции. Семён мне друг, но выходной дороже. Он бы на моём месте поступил точно так же. Да и поступал уже, и ещё не раз поступит… На кого-то абстрактного спихнуть всё равно не получится – нас всего четверо «болванов» и две «болванки» в отделении. И все друзья.
– Твой психотип ближе, – кривится шеф. – Да и вообще…
Вот это «да и вообще» явно главенствует. Психотип может идти лесом, на меня в мае такого кадра накладывали, что более полную противоположность сложно представить. Неделю потом в себя приходил. Всё потому, что мне среди всех «болванов» в нашем отделении не посчастливилось быть самым опытным. И процент давать самый высокий. Я в последнее время всё чаще ловлю себя на мысли, может, я не самый умный, а как раз наоборот? Самые умные работают вполнакала и, посмеиваясь, в меня пальцем тычут…
– Кто выставил-то? – снова вздыхаю, на этот раз обречённо.
Шеф берёт со стола картонный скоросшиватель, развязывает тесёмочки, достаёт верхний лист бумаги и аккуратно подвигает ко мне. Твою ж мать, когда этот атавизм отомрёт уже, а? Двадцать лет назад я наивно полагал, что сразу после того, как уйдёт на пенсию всё начальство, воспитанное на бумажках. Чёрта с два! Нынешние генералы на горшках с планшетами сидели, но папки с тесёмочками непобедимы.
Я беру лист и первым делом изучаю фото. Представительный мужчина сорока – сорока пяти лет. Лицо умное, волевое. Взгляд пронзительный. Не нравится мне это, такой точно не по пьяни набедокурил, такой всё тщательно рассчитает и просчитает…
Бородинский Дмитрий Николаевич. Имя мне ничего не говорит, да и не должно, разумеется. Рецидивистов нынче практически не осталось. Начинаю читать досье… Глаза сначала лезут на лоб, потом сами, без всякого моего участия ввинчиваются в лицо шефа.
– Да, – он кивает и пожимает плечами с каким-то виноватым видом. – Майор полиции в отставке. Твой бывший… э-э… коллега из Воронежа.
Майора полиции я б ещё стерпел более-менее спокойно. Всякое бывает, полицейских не из числа ангелов господних набирают, все мы человеки. И получше, и похуже есть. Но другого «болвана» на себя напяливать раньше не приходилось. Не по себе мне как-то от этой мысли.
Полковник несколько суетливо дёргает плечами.
– Не знаю, что его натолкнуло… Репутацию имел хорошую, характеристика с места службы – хоть в президенты. Вышел на пенсию три года назад, никуда больше устраиваться не стал, да и зачем – пенсия у вас сам знаешь… В деньгах не нуждался, по крайней мере, явно. Никаких кредитов, склонности к азартным играм не имел.
Болтовня это всё. Пустая. Что в досье написано, я и сам прочитать смогу. А что не написано, я через час-другой лучше шефа знать буду. Да и лучше кого бы то ни было, включая жену и ближайших родственников Бородинского.
Вальяжно разваливаюсь в кресле, разве что ноги на стол не кладу. Приспускаю веки, глядя на мир сквозь решётку ресниц.
– Вводи в дело, Саныч, – бросаю небрежно.
Теперь, когда становится очевидным, что отвертеться от работы не удастся, я бурею мгновенно. Потому что имею право и потому что пошло всё к чёрту. Я теперь не капитан Погорелов, я оператор матричного наложения в процессе подготовки. Попробуй тронь, у меня нервная организация знаешь какая? Тонкая. Шаг влево, шаг вправо – разбалансировка, кривой настрой, и всё, работа насмарку. На девяносто процентов это туфта, но оставшихся десяти хватает, чтобы нашу наглость терпели. Катя Михайловна по большому секрету рассказала, что Нинка вообще любит шефа за чаем гонять. Хотя, может, и врёт, сложно такое представить про нашу скромницу, краснеющую от самого невинного комплимента.
Шеф с готовностью кивает и запускает вирт-карту города. Слава Богу, здесь прогресс дозволен, не пальцем по бумажке елозим и не фотки застывшие разглядываем. Чип привычно свербит в затылке, откликаясь на сигнал. Секунда, и мы с шефом вдвоём на пустынной залитой солнцем улице.
– Сделай ночь, Саныч, – это я просто капризничаю. Но имею право, магазин-то ночью брали, хочу, значит, проникнуться атмосферой.
Полковник – здесь он килограмм на пять стройнее, чем в действительности, – молча соглашается и чуть заметно морщит лоб. И – ночь. Даже у Бога, наверное, не получалось так ловко отделить тьму от света. Вечно меня в плохом настроении на богохульство тянет. А хорошему настроению взяться неоткуда.
Стою, никуда не спешу, осматриваюсь в свете фонарей. И шеф не торопит, знает мою манеру работать. Она ему может нравиться, а может не нравиться, только палки считать наш полковник хорошо умеет. Я почти уверен, что главное моё преимущество над коллегами – тщательная подготовка. Тот же Семён пальцем у виска крутит, когда я рассказываю, что и час, и полтора могу с делом знакомиться. Ты, говорит, не следак и не опер, что ты там вынюхиваешь? Отпечатки ищешь? И ржёт. Пускай ржёт, я не обижаюсь. Хорошо смеётся тот, кто больше премии получает.
Стоим мы прямо напротив магазина «Алмаз». Никакой фантазии у владельца, мог бы назвать к примеру… к примеру… А, чёрт, у меня тоже с фантазией беда. Значит, снимаю претензию, пусть будет «Алмаз». Вывеска, кстати, шикарная, голографическая, словно из бриллиантов в оправе сложенная. И витрины богато выглядят. Тут я хмыкаю, ещё бы, если цацек на полста лямов унесли и что-то ещё на развод осталось.
Чехова – вообще «магазинная» улица, по соседству витрины сплошь, от гастронома до – забавная хохма – магазина бижутерии. Но «Алмаз» выделяется, это да. Разве что «Силуэт» может слегка посоперничать, девки условно-одетые глаз радуют. Хорошие манекены сейчас делать начали, достоверные. И чего раньше эти пугала пластмассовые ставили? Не могу поверить, будто ничего другого не умели.
– Камеры высветить? – осторожно спрашивает шеф. Всем своим видом показывая, что это ни в коем случае не просьба поспешить, нет-нет.
Выгнать его из вирта, что ли? Вопросы возникнут, всё равно смогу задать, а глаза хоть мозолить не будет. Нет, пусть торчит рядом. Это моя маленькая локальная мстя.
– Конечно, – пожимаю плечами.
Вся улица разукрашивается маркерами зелёных огоньков. Да уж, мышь не проскочит. А вот бывший дяденька-полицейский взял и проскочил… Как же его по горячему не взяли, интересно. То есть, на самом деле интересно, и ответ я скоро узнаю, потому что на дурачка-то дяденька никак не похож. До такой степени не похож, что не нравится мне это дело.
Словно услышав мои мысли, шеф сказал:
– Смотри, – после чего добрых два квартала, включая «Алмаз», погрузились во тьму, а огоньки камер на них окрасились красным. – За четыре минуты до кражи произошла авария на подстанции, электроэнергия отключилась. Все ТСО[1] зависли, разумеется. Автономное энергоснабжение заработало через двенадцать минут, это нормальный показатель, более или менее точно просчитываемый. В этот промежуток «Алмаз» и вскрыли. Грубо вскрыли, механически.
Полковник снова включает освещение, только камеры оставляет помеченными красным. Указывает на дверь в «Алмазе». Действительно, грубо, хотя и не без изящества. Вырезали замок автогеном или чем-то подобным. Здравствуй, двадцатый век!
– Что за авария? – интересуюсь.
Не моё это дело совершенно, и больше никто из «болванов» таким вопросом бы, наверное, не задался. И я не уверен, что ответ мне что-то даст. Но так я работаю.
Шеф разводит руками.
– Технари наши закопались в эту подстанцию по самые яйца и маму на кон ставят, что авария самопроизвольная. Рубахи на себе рвут, никакой диверсии, говорят.
Я хмыкаю, шеф с готовностью отвечает кривой усмешкой.
– Ага! Замкнуло что-то ни с того, ни с сего, а тут как раз наш Бородинский мимо проходил. С автогеном и большой сумкой. Чего бы не воспользоваться… Я нашим, конечно, уши на задницы натянул, только больше для проформы. Даже мне понятно: выходит, спец посерьёзней над подстанцией поработал. Выше головы не прыгнешь. Они хоть частично реабилитировались.
Я вопросительно поднимаю бровь.
– Чип-детектор с «Алмаза» оживили-таки. Четыре часа колупались, но инфу вытянули. Так на Бородинского по чипу и вышли.
Победных ноток в голосе полковника не слышно, и я его понимаю. Раз уж с Бородинским такой спец работал, подобный успех наших компьютерных гениев он наверняка предвидел. И то, что мы его личность рано или поздно вычислим, понимал. Но это его не смущало.
В России ему надолго не укрыться. Разве что в глухих деревнях, но люди не для того ювелирные ломают, чтобы до конца своих дней аромат сена с навозом вдыхать. А в любом самом провинциальном городке он на каком-нибудь детекторе засветится. Даже заходить куда-то необязательно, мимо магазина или конторы какой пройдёт слишком близко… Беда в том, что тридцать восемь стран мира к Конвенции не присоединились, причём по крайней мере десяток из них – вполне цивилизованные. Там найдётся частная клиника, которая и чип вырежет, и овощем человека не оставит – и пишите письма. Здравствуй, сладкая жизнь под новым именем.
Если Бородинский уже в одной из этих стран, все наши потуги по большому счёту бессмысленны. Ну, оставим маленький процент на счастливый случай. Наш плюс – не так просто сейчас страну покинуть, не засветившись. Наш минус – всё-таки нет ничего невозможного. Всех кротовьих нор не перекроишь.
Значит, надеемся, что уйти за границу Бородинский ещё не успел, и стараемся взять его до перехода. Задача, ставшая в последнее время типичной.
И снова нехорошее ощущение внутри. Кому, как ни бывшему полицейскому всё это понимать… Всё он предвидел. И идентификацию своей личности, и привлечение «болвана». Выходит, считает свои шансы выйти победителем как минимум не ниже наших.
– Охрана почему не приехала? – спрашиваю.
Шеф сплёвывает. Вернее, делает вид – функции слюновыделения в вирте всё-таки не прописаны.
– А не было сигнала на пульт!
От дурацкого вопроса «как не было?!» я удерживаюсь. Что тут непонятного – одной самопроизвольной аварией больше, одной меньше…
Захожу внутрь магазина, исследую все помещения, рассматриваю прилавки. Несколько раз прошу шефа сменить картинки «было» и «стало». Готовился Бородинский, понятное дело, заранее и тщательно. Никакого особого погрома после себя не оставил, взял только то, что хотел, и остальное не трогал.
Полковник изо всех сил скрывает признаки нетерпения. Наверняка ведь думает, что я его специально злю, время затягиваю. Пусть думает. Я ни одной детали пропустить не хочу. Наконец вздыхаю и машу шефу рукой – закругляемся, мол. Он тоже вздыхает – с облегчением. Вываливаемся в кабинет.
– Скинь мне данные с камер за последние дни, когда и сколько раз Бородинский в «Алмаз» заходил, – прошу я.
Данные падают на чип практически мгновенно, шеф явно подготовился.
– На соседних камерах, которые не отключались, Бородинский засветился? – спрашиваю без особой надежды.
Шеф мотает головой.
– Не нашли пока. Ищем.
Оно и понятно. Камеры наблюдения – не чип-детекторы, от них знающий человек может укрыться. Если неизвестно ни точное место, ни точное время. Бородинский мог уходить с места преступления пешком, а мог на машине – не на своей, разумеется. И направлений для ухода несколько. Работа кропотливая, и рано или поздно должна-таки успехом закончиться. Только вот у нас весь вопрос и заключается между «рано» и «поздно».
Дольше тянуть нет смысла, я, в конце концов, тоже сегодня хочу домой попасть.
– Пошёл грузиться, – я встаю с кресла.
Шеф тоже поднимается, жмёт мне зачем-то руку и бормочет малоосмысленные пожелания. Ага, успехов в труде и большого счастья в личной жизни. Слушать всё до конца мне лениво, на автопилоте иду в операторскую. Даже на Катю Михайловну в приёмной не смотрю.

У Фёдоровича грустные глаза несправедливо побитой собаки, как будто это не он на меня, а я на него сейчас буду маску надевать.
– Чего тоскуешь, Инквизитор? – бодро спрашиваю я.
– А куда деваться? Если уважаемый лично мной человек Инквизитором обзывается, – меланхолично отвечает Фёдорович, глядя не на меня, а на экран.
– Так ты же начал ещё до того, как я обозвался, – резонно замечаю.
Фёдорович жмёт сутулыми плечами и оправляет без того безупречную причёску.
– Мне присущ дар предвидения. При этом акцентирую твоё внимание, я никогда никого из вашего брата болванами не именовал.
Я тоже плечами повёл.
– Ну и зря. Болван – это звучит гордо.
– Раньше гордо звучало человек…
– Так это когда было! Сейчас я бы не стал обобщать.
Трепемся мы так, пока Фёдорович аппаратуру настраивает. Да не то чтобы настраивает, всё у него заранее подготовлено, просто такой ритуал, поелозить мышкой по экрану, верньеры пошевелить. Мне время даёт расслабиться за шутками-прибаутками.
Только насчёт «болванов» я почти и не шучу. Во всём мире таких как мы на жаргоне называют «бланками». У нас вроде бы тоже поначалу попробовали, и даже приживаться словечко стало, но потом какой-то остряк «болванами» окрестил. За глаза. Но мы услышали и с каким-то извращённым удовольствием подхватили. Суть-то та же – заготовка, болванка… Но по мне «бланк» даже обидней звучит. Чем-то казённым, неодушевлённым так несёт, что нос зажать хочется. А болван… Мне так думается, лет через десять это слово уже в официальных документах писать станут, а негативное значение оно при этом утратит.
Какой только чуши про нас не рассказывают. Все страшилки пересказывать неохота, но если даже не самого глупого и малообразованного обывателя спросить про «болванов», он начнёт что-то про пересадку сознания лепить. Или памяти.
Первое – совсем ерунда, второе – лишь слабая тень правды. Чужое сознание пересадить невозможно, да и кто бы на такое согласился? Тут уже нужно полным болваном без всяких кавычек быть. Мне моя личность дорога, я к ней как-то привык, знаете ли. Так что нам не пересаживают, а накладывают. И не само сознание, а его слепок, психо-эмоциональную матрицу. Что-нибудь про «мыслить, как преступник» слышали? Вот это про нас, причём в настолько прямом смысле, что прямее только прямая кишка. Следователь, само собой, во все времена пытался поставить себя на место преступника, только далеко не всегда это у него получалось. Потому что в одной и той же ситуации один человек побежит налево, второй – направо, а третий спрячется. Для разрешения данной проблемы следователи нас, «болванов» и используют. На короткое время мы становимся копией преступника – с теми же мышлением, темпераментом, реакциями.
Воспоминания чужие нам в черепушки не впихивают. Не резиновые они, черепушки. Да и технологий таких пока нет. Слава Богу, наверное. Так что, когда Фёдорович закончит изображать настроечную деятельность и наложит на меня Бородинского, я не буду помнить, чем тот занимался за день, за месяц и за год до последнего снятия матрицы. Но отголоски всех воспоминаний восприму. В виде эмоций и чувств, симпатий и неприязней. Всяких побочных эффектов при этом до чёрта, но нас интересует главное: я постараюсь понять, как Бородинский провернул дело с ограблением и что может предпринять впоследствии. Именно, куда побежит, где спрячется, и как будет переходить границу.
Стопроцентной гарантии успеха, разумеется, нет и быть не может. Но раз нас, «болванов», всё ещё держат, а временами даже холят и лелеют, смысл в нашей работе есть.
– Кто дело ведёт? – спрашиваю.
По-хорошему, этот вопрос стоило шефу задавать, Фёдорович ответа может и не знать. Но я как-то расстроился сегодня.
– Тимощук, – информирует Инквизитор. Всё он знает, зараза. Впрочем, тут же следуют пояснения. – Заходил уже, любопытствовал…
Тимощук, это хорошо. Нравится мне с ним работать. Везунок он. Не самый опытный, не самый грамотный, может, не самый умный. Но везучий. Причём, перманентно везучий, а значит, у везения есть серьёзное обоснование. Либо сделка с дьяволом, либо чуйка природная. Работает то и другое примерно одинаково.
– Давай уже, Инквизитор, жги напалмом.
– Готов то есть? – ради проформы спрашивает Фёдорович.
– Всегда готов. Аки пионер!
Фёдорович усмехается.
– Не по возрасту тебе про пионеров знать.
– А я начитанный!
Инквизитор щёлкает мышкой и словно открывает потайной клапан, напускающий в мою голову густой туман.
Первая стадия наложения – самая неприятная. Для меня лично, за остальных не скажу, не любопытствовал. Это дурной тон такими интимными вещами интересоваться. Прежде чем на меня кого-то наложить, нужно меня из меня выгнать. Натурально в безликую заготовку превратить. Ещё раз посоветую глупым историям про лоботомию не верить; в роботов нас тоже никто не превращает. Всё ты понимаешь, всё помнишь и всё чувствуешь. Настроение, например, у меня как было плохим, так и осталось. И капля мёда в этой бочке дёгтя – удовлетворение от предстоящей работы с Тимощуком – тоже никуда не делась. Только как-то всё безразлично стало. Неважно, несущественно.
Я на себя словно со стороны смотрел. Это, наверное, самая правильная ассоциация. Вот сидит капитан Погорелов, недовольный, раздражённый, желающий поскорее попасть домой, но осознающий, что хрен что из этого получится. Непонимающий, на что бывший «болван» Бородинский рассчитывает, но понимающий, что на что-то всё же рассчитывает явно. И от этого ещё более раздражённый…
И я вроде бы отчётливо понимаю, что этот самый Погорелов – я и есть. Только вот исключительно умом понимаю, а не душой, сердцем или ещё какой печёнкой. Все проблемы Погорелова для меня – чужие и посторонние. Как и радости, впрочем.
Хорошо, что длится эта стадия недолго. Дурное дело нехитрое, ломать – не строить, и всё такое прочее. Маска Бородинского начинает наползать на меня по всем фронтам. Осторожно, неспешно, прощупывая путь перед каждым шагом. И тоскливое ощущение пустоты исчезает.
…Я болею за «Спартак». Это почему-то влезает в меня едва ли не самым первым. За «Спартак», как это ни нелепо для полицейского. А куда деваться, если «спартачами» были и отец, и дед, если я в четыре года впервые на трибуне надел красно-белый шарф. По этому поводу постоянно возникают пикировки с коллегами, обычно шуточные, но иногда, под воздействием винных паров…
…Обожаю грузинский коньяк. В молодости предпочитал армянский, но несколько лет назад изменил ему в силу обстоятельств – и обрёл новую любовь. А водку не признаю вообще, в случае чего предпочту остаться трезвым. В последний раз пил её на похоронах отца. Стакан за стаканом и так и не сумел опьянеть…
…Не переношу банкетов, фуршетов и прочих алкогольно-массовых мероприятий. Если уж пить – то в тесной компании людей, с которыми есть о чём поговорить. В идеале – тех, с кем есть о чём помолчать…
…Странные они – мужики, предпочитающие блондинок. Или брюнеток, рыжих, шатенок. Никогда не мог их понять. Что за разница, какой цвет волос? Вот длина – другое дело, длинные женские волосы – мой маленький фетиш…
…Машина должна быть мощной и быстрой. Это важнее, чем внешний вид и комфорт салона. Потому что машина – тот же дикий зверь, и чем он сильней, тем сладостнее пьянящее чувство превосходства, когда его укрощаешь. Мужчина – это охотник и воин, что тысячи лет назад, что сегодня…
Процесс наложения ускоряется. Становится невозможным отделить одну волну от другой, они нахлёстываются, накатываются все вместе, со всех сторон, быстрее, быстрее…
Лёгкий щелчок в голове. Хотя я и без него понимаю, что наложение закончилось. Надо потом перепрограммировать этот звук на чипе, пусть будет как сигнал микроволновки. Дзынь! Я хмыкаю и встаю с кресла, с хрустом потягиваясь.
– Как дела, Дмитрий Николаевич? – вопрошает Инквизитор.
Прежде чем ответить, я с улыбкой всматриваюсь в его лицо. Скуластое славянское лицо с большими иудейскими глазами. Забавно это выглядит.
– Дурак ты, Инквизитор, и шутки у тебя инквизиторские, – говорю беззлобно. – А дела у Дмитрия Николаевича сейчас ничего себе так. Лучше, чем вчера, на целую сумку золота и бриллиантов.
– Это надо бы исправить, – улыбается глазами Инквизитор.
– Займёмся незамедлительно, – уверяю я. – Не покладая живота своего. Ой, то есть, это рук не покладая, а живота не щадя. В общем, разберёмся, что там класть, а что щадить.
– Самочувствие?
– Здоровье в порядке, спасибо зарядке! – рапортую, выпятив грудь колесом. – Нет, в самом деле, очень легко маска легла. Как тут и былo. Совершенно случайно Саныч угадал – психотип близкий. И чего это я до сих пор сам не догадался ювелирный ломануть?
Инквизитор задаёт ещё пару-тройку вопросов. Положено. Должен он убедиться, что я действительно в порядке, а не бравирую. Что, значит, в обморок не грохнусь в самый неподходящий момент. Интересно, кстати, а какой момент для обморока можно считать подходящим?
К Тимощуку захожу без стука.
– Здорово, Павло!
– Почему бы и не здорово, – соглашается он. – Ты уже?
– А так не видно? – интересуюсь. – Не замечаешь волчьего оскала и коварного прищура глаз, свойственных преступному элементу?
– Да кто ж разберёт, может, ты водки хряпнул, вот тебя и перекосило.
– Какое примитивное мышление, с кем приходится работать! Давай, гражданин начальник, допрашивай! – падаю в кресло.
Работа следователя с «болваном» действительно напоминает допрос. Я ведь сейчас ментально Бородинский, родная мать не отличит. Есть у меня по сравнению с ним маленький изъян – не знаю я ответов на вопросы. Но и преимущество имеется – в желании сотрудничать со следствием.
На заре эры матричного наложения пытались следователя с «болваном» совместить. Получалось откровенно плохо. Причина банальная: хороший следователь – это тоже вполне определённый менталитет. Накладывая на себя матрицу преступника, следователь зачастую утрачивал большую часть своих навыков и способностей. С тех пор котлеты отдельно, мухи отдельно. Зато следствие целиком отдали в руки полиции.
Поговаривают, что скоро нам в помощь ещё психологов выделят. Для триумвирата со следователем и «болваном». Тогда допрашивать нашего брата вдвоём будут: один знает, какие вопросы задавать, второй – как. Брехня, по-моему. Идея, может, и здравая, только деньгами сорить никто не будет. Скорее, следаков начнут на курсы какие-нибудь направлять. Без отрыва от производства.
Тимощук закатал рукава по локоть. Юмор у него такой.

Я шёл по улице Чехова и с любопытством осматривался по сторонам. По настоящей улице шёл, не в вирте. Давно, кстати, карту не обновляли. Память у меня не скажу фотографическая, но хорошая. Вот этого билборда в вирте нет, и на «Гастрономе» вывеску поменяли. Но по большому счёту всё на месте. Включая интересующее меня заведение. И я не «Алмаз» имею в виду…
Между прочим, я не просто шёл, я ещё занимался самокопанием. Положил себя мысленно на кушеточку, и с вялой доброжелательностью осыпал вопросами.
Когда же это во мне переключатель сработал? Когда к Тимощуку заходил, никаких мыслей странных не замечал. Шёл, как и положено, исполнять свой служебный долг. Совместными усилиями разоблачать преступника, паразита, понимаешь, на теле общества. И когда меня допрашивать начали – искренне старался помочь. Думал, напрягал свои извилины и чужие эмоции. Честно отвечал.
А потом вдруг стал врать. Ну, как врать – истины-то в первозданном виде передо мной никто не открыл. Но факт остаётся фактом, начиная с какого-то момента, я принялся утаивать ответы, которые считал правильными. Подсказывал варианты тоже вполне разумные и вероятные, но в которые сам не верил. Вместо картины преступления, нарисовавшейся в моём сознании, предъявил Тимощуку совсем другое полотно.
Самое смешное, до меня не сразу дошло, зачем я это делаю. Делал – и всё, понимал, что так надо. И только покинув кабинет следователя, собрал мысли в кучу и более-менее рассовал их по полочкам.
Тот самый магазин бижутерии. Скромненький, неприметный, через одно здание от «Алмаза». Закрыто, естественно, время к полуночи. Но я весело и беззаботно начинаю тарабанить в дверь. Время от времени отчётливо повторяя: «Откройте, полиция!». Если я прав, то мне откроют.
И мне открывают, не проходит и трёх минут. Ай-ай-ай, что ж ты так, гражданин хороший? Ты бы уж или не открывал совсем, или не тянул время. Эта вот задержка, она нехорошо тебя выставляет…
– Гасанов Руслан Камилевич? – жизнерадостно говорю прямо в смуглое встревоженное лицо немолодого мужчины.
– Да, я… но мы закрыты, – не находит ничего более умного владелец магазинчика.
– Догадываюсь. Но вы для меня откройте на минутку, пожалуйста, – я протягиваю через порог (плохая примета, но это для него, не для меня) своё удостоверение. Тот же самый атавизм, что и папки с тесёмочками, но одновременно я кидаю заверенный скан удостоверения Гасанову на чип.
Руслан Камилевич продолжает топтаться в дверях.
– А в чём дело? – глупый до нелепости, но практически неизбежный в возникшей ситуации вопрос.
Но я открыт для общения и щедр на ответы.
– Мне бы с Дмитрием Николаевичем поговорить.
– Э-э… С каким?
Эх, Руслан Камилевич! В электронике вы, возможно, и гений, по крайней мере, бауманку с красным дипломом закончили, а вот в сложных жизненных коллизиях неповоротливы до безобразия.
– С Бородинским. Будете отрицать знакомство? – с надеждой даже спрашиваю.
Потому что я понятия не имею, где, как и когда пересеклись Бородинский с Гасановым. Выяснять это долго и нудно, но относительно несложно. Чисто техническая проблема. И если я прав (а всё пока говорит именно за это), то отрицанием легко устанавливаемого факта Гасанов себе только повредит.
Он это тоже понимает, поэтому тянет с ответом не слишком долго.
– Не буду, но…
– Давайте пройдём внутрь, Руслан Камилевич, – мягко говорю я.
И мы проходим. В пустой торговый зал – слишком громкое название для комнатушки четыре на четыре, половину площади которой занимают дешёвые безвкусные прилавки.
– Зовите Бородинского, я хочу поговорить именно с ним.
Гасанов всплёскивает руками, впервые в его движениях проглядывает что-то восточное.
– Но его здесь нет! Вы ведь можете считать показания чип-детектора!
Вашего чип-детектора? Вы меня умиляете, Руслан Камилевич! Человек, который способен удалённо устроить «самопроизвольную» аварию на подстанции и блокировать сигнал вызова охраны, с собственным чип-детектором сможет сделать что угодно. Давайте мы просто осмотрим ваши подсобные помещения, а? Пройдёмся ножками, посмотрим глазками, по старинке. Даже в том маловероятном случае, что Дмитрия Николаевича действительно здесь нет, содержание вашего склада наверняка будет прелюбопытным… Где же ещё прятать драгоценности, как не среди бижутерии.
На лбу Гасанова проступают капельки пота.
– У вас ведь нет ордера…
– Детский лепет! – морщусь я. – Если будет необходимо, я раздобуду его за десять минут. Меня этот вариант не устраивает, только поверьте на слово, вас он не устроит гораздо сильнее.
Говоря это, я не отрываю взгляда от двери за прилавками. И, словно повинуясь этому взгляду, дверь открывается. Широко и уверенно. К дверному косяку приваливается Дмитрий Николаевич собственной персоной. Стоит и улыбается. Так, словно искренне рад меня видеть.
– Валентин Савельевич?
Ага, значит, Гасанов ему копию моего удостоверения сразу кинул.
– Именно так. Приятно познакомиться… коллега.
– Взаимно! – мы крепко жмём друг другу руки.
– Как делиться будем? – беру я сразу быка за рога, потому что тянуть некогда. – Поровну или по справедливости?
Бородинский коротко кивает и улыбается понимающе.
– Полагаю, коллега, вам будет причитаться около шести или даже семи миллионов.
Я моментально скучнею, хотя чего-то такого примерно и ожидал. А что вы хотите, мы ж сейчас мыслим одинаково.
– Несерьёзно, Дмитрий Николаевич, крайне несерьёзно. А ведь времени у нас совсем немного. Капитан Тимощук – мужик цепкий и хваткий. День, другой – и мысль о том, что цацки можно временно «затерять» среди бижутерии, придёт ему в голову. Сначала только мысль, может даже не вполне серьёзная. Наглость всё-таки это – прятать награбленное совсем рядом с местом преступления, да ещё и практически на виду. Но когда он узнает, что некто гражданин Гасанов купил этот магазинчик всего три месяца назад… Когда посмотрит досье гражданина Гасанова… Складывать два и два в полиции умеют. Впрочем, кому я рассказываю, сам всё понимаешь, – я перехожу на «ты».
Бородинский снова улыбается и качает головой.
– Разумеется, понимаю. Но и ты меня пойми…
– Как тебя понять, когда ты мне из пятидесяти миллионов шесть предлагаешь? – изумляюсь я.
– Не будь ребёнком, Валентин! Пятьдесят… кстати, сорок восемь с копейками… – это розничная цена. Скинуть мы сможем за двадцать, в лучшем случае двадцать пять. Отними накладные расходы – а их есть, куда деваться, – и дели оставшуюся сумму на три.
– На три?
– Конечно! – твёрдо говорит Дмитрий, и я понимаю, что он не уступит. – Или ты думаешь, что Русланчик помогает из любви к искусству?
Приятно решать вопросы с человеком, с которым мыслишь одинаково. И я не стал упираться дальше, и он не начал «торги» с одного-двух миллионов. Один сразу предлагает разумную ставку, второй практически сразу понимает её разумность. Мы ударили по рукам.
– Слушай, – спросил я больше из пустого интереса. – А как ты мог предвидеть, что я решусь… пойти против течения?
Дмитрий развёл руками.
– Предвидеть со стопроцентной гарантией я не мог, конечно. Риск был, но куда в таком деле без риска. Только я как рассуждал: когда на тебя ляжет моя маска, ход твоих мыслей мне нетрудно будет предугадать. Себя-то я знаю! – он подмигнул. – А в том, что она ляжет хорошо, у меня сомнений не было.
Улыбка сползла с его лица, глаза стали жёсткими.
– Почему? – задал я естественный вопрос.
– Потому что мы болваны, Валя. Бланки. Мы практически одинаковые. А если бы уходили на пенсию лет на десять позже, стали бы одинаковыми полностью – как с конвейерной линии.
Я рассмеялся. Как можно громче и веселей. Потому что ясно видел – Дмитрий не шутит.
– Ну ты хватил!
Я подумал о себе, вспомнил Семёна, Костю, Максимыча… Нет, конечно, что-то общее было, но это ведь естественно. Мы делаем одну работу, много времени проводим вместе… Наверное, и набирают в наш отдел людей по каким-то общим признакам…
– Возьми свою и мою энцефалограммы, отнеси их к специалисту. Он сделает предположение, что мы близнецы. Принеси ему данные ещё десятка «болванов» нашего примерно возраста – он удивится что близнецов может быть так много. Или тому, что разрешили клонировать людей, – в голосе Дмитрия была неподдельная боль. – Нам всё-таки проводят лоботомию, только в усечённом варианте и растянутую на долгие годы. Под грузом сотен масок наши личности стираются, бледнеют и усредняются. Я потратил немало времени на исследование этого вопроса. Поэтому и решил, что имею право на некоторую компенсацию. Ты мне веришь?
Чёрт возьми, верю ли я ему?! Как я могу не верить, если… Я схватился за голову. Но ведь это маска! Это всё маска, на мне слепок его личности, потому и кажется, что он говорит моими словами…
Дмитрий словно прочитал мои мысли.
– Валя, вернись в отделение, сними маску. Обдумай всё сам, своей головой. А потом возвращайся, обещаю, я буду ждать здесь. Я не боюсь, что ты, избавившись от моего слепка, придёшь меня арестовывать.
Наверное, это было самое разумное предложение. Мне нужно разобраться в себе, понять, чего хочу я – Валентин Погорелов. Думаю, пара часов времени у нас ещё есть…
Я ошибся, у нас не было и пары минут. Я ещё только начал раздумывать, как обеспечить выполнение Дмитрием обещания ждать меня здесь, когда раздался звон бьющегося стекла. Одна за другой в зал влетели две газовые гранаты. Отключился я практически мгновенно – весьма эффективное и гуманное средство.

– Так как допёр, Вадик? – очень спокойно спросил я.
Честное слово, у меня даже расстроиться как следует не получалось. Ни страха, ни тревоги… пустота одна внутри.
Тимощук на секунду оторвался от клавиатуры, по которой сосредоточенно стучал двумя пальцами, и посмотрел на меня с оттенком удивления. Будто забыл, что я тут сижу.
– Ножками, Валя, ножками.
Я поморщился.
– Давай без юмора, а?
– А я и так без юмора, – Тимощук пожал плечами. – За тобой шли, вот и дошли.
– Почему вы за мной шли? – хоть бы раздражение почувствовать, что ли…
Тимощук всё-таки отодвинул от себя клавиатуру и посмотрел на меня повнимательней.
– Пару часов твои вопросы не подождут?
– И что будет через пару часов.
– Ну… сходишь к Инквизитору…
Я слегка оживился.
– О! А у Инквизитора есть настоящие инквизиторские инструменты?
– Маску с тебя снимут, Валя. Тогда поговорим о чём хочешь, – Тимощук постарался улыбку спрятать, но получилось неважно. Что-то мне это не нравилось… Хотя что тут может нравиться при таком раскладе?
– Меня ты вести будешь, или УСБ займётся?
Следователь стукнул ладонью по столу и тихонько зарычал.
– Блин! Как достало всё, а! Пятница, главное! Да никто тебя не будет вести, Валя! У тебя, между прочим, завтра полноценный выходной получится. В отличие от!
Выглядел он при этом действительно раздражённым, но вовсе не сумасшедшим. А раз один из нас определённо сошёл с ума, значит…
– Ты что несёшь? Какой выходной? Я же этот, как его, оборотень в погонах! Предал интересы следствия и собственных товарищей! Нет мне прощения и всё такое прочее.
Тимощук оскалился.
– А, пошло оно всё к дьяволу! Всё равно ты через два часа ничего помнить не будешь. Никого ты не предавал, Валя. На тебе была маска, она тобой и руководила. Если Бородинский решился на преступление, то почему ты, являясь его точной копией, не должен сделать того же самого? Как тебя можно винить? Поэтому за «болваном» следят всегда. А то, что ты мне до того наговорил… – Тимощук выразительно махнул рукой. – После визита к Инквизитору ты будешь помнить, как тут же, в этом кабинете, выдал мне блестящую идею об использовании Бородинским магазина бижутерии. И я сотоварищи доблестно накрыл логово преступников. Тебе премия, мне премия! Все довольны!
Мне недавно казалось, что внутри меня пустота? Нет, ребята, пустота меня только сейчас накрыла…
– И так… всегда?
– Нет, – Тимощук помотал головой. – Время от времени. У молодых реже, с опытом всё чаще. Я так думаю, с годами маски всё лучше и лучше ложатся.
Да, ты прав, Павло, если бы ты знал, насколько прав. Маски гораздо лучше натягиваются на ровную, гладкую поверхность. Без выступов и прочих шероховатостей.
– Знаешь, Вадик, – сказал я. – Не хочу. Не надо мне ничего стирать. Я это был, я, маска здесь ни при чём. Готов ответить, как говорится, по всей строгости…
Тимощук подавил зевок и потянулся к трубке внутреннего телефона.
– Кто ж тебя спрашивать будет… Фёдорович, готов? – он махнул рукой конвою в дверях. – Забирайте его, парни.
[1] ТСО – технические средства охраны

читать
Комментарии:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Рейтинг@Mail.ru