Рейтинг@Mail.ru
аэлита

2018 09 сентябрь

Милорд

Автор: Батлер Ольга

читать

Вы все, кто спит теперь
Вдали от рук любимых,
Кто плачет, что постель
Пуста наполовину,
Вы знайте, залит мир
Такими же слезами.
Один их пролил вмиг,
Другой их льёт годами.*
* Викрам Сет, индийский поэт и прозаик (перевод автора новеллы)

Заведующая банковским баром Зина была женщиной полной − из тех силачек, которых и не ущипнёшь так просто. Вроде ухватил пальцами тугое, как мяч, тело − вот оно! − но нет, не поддаётся пальцам упругая плоть.
Потрогать Зинины бой-бёдра хотелось многим, а однажды эти бёдра поразили воображение самого директора банка. Дело было так. В его кабинете надо было передвинуть сейф, и водитель директора пыхтел рядом с железной махиной, крепко обнимая её, наклоняя, подталкивая ногой. Но махина словно вросла в пол и не собиралась откликаться на его отчаянное танго. Тут вошла Зина. Она поставила поднос с директорским ланчем на стол, отстранила водителя, игриво так двинула бедром и... сейф переместился!
В тот момент директор словно впервые увидел Зину. Успокоиться он уже не смог. А ведь до этого все его шалости на работе сводились к подглядыванию через скрытую камеру за молоденькими секретаршами − как они затяжки слюнявят на колготках или стреляют козюлями в стену.
– Больше ничего подвинуть не надо? − уперев руки в бока, Зина кивнула на массивный кожаный диван в кабинете. Потом она неоднократно обнимала директора на этом диване. Летом диван был липкий, зимой холодный, но кто такие мелочи замечал?
По вечерам, когда банковские комнаты заполняла темнота, а коридоры − тишина, в баре, наоборот, становилось ярко и шумно. Там за душевно накрытым столом собиралась весёлая компания, две парочки: директор и заведующая банковским баром, водитель и судомойка. Для их пиров из закромов извлекалось всё самое вкусное − тщательно отобранное и обнюханное Зиной на предмет свежести, с любовью взбитое, обжаренное, запечённое, украшенное кинзой и молодым лучком.
Судомойка жевала без остановки, как гусеница. Она наголодалась, работая инженером НИИ. А Зина налегала на спиртное. Алкоголь постепенно делал своё дело: руки и ноги становились смелыми, в голове две тонких палочки начинали отбивать ритм. Тата-дада-дада... алэ вэнэ, Милор...
– Давай «Милорда», Зинуль!
Это был её коронный номер. Зина взгромождалась на стол и самозваной русской Пиаф тяжело шла по нему, сметая всё на пути − бутылки, розетки с недоеденной чёрной икрой, тарелочки с подкисающими салатами, стаканы.
– Алэ вэнэ, Милор, вуз ассуар ма табль!
Если Эдит была парижским воробушком, то Зина − крупной и крикливой птицей Восточно-Европейской равнины. Она трясла юбкой в такт своей песне, по очереди обнажала сильные ноги.
– Иль фэ си фруа дэор − правая! Иси сэ комфортабль − левая! Опа!
Глядя на неё, директор банка хватался своими маленькими руками то за сердце, то за край стола, словно стол был последним спасением перед разбушевавшейся стихией. Эх, господин директор... Не ходили бы вы в народ из своего шикарного кабинета и всё бы хорошо закончилось. А теперь уж поздно: семибалльный шторм начался, корабль скрипит, брызги в лицо летят.
Директор завороженно смотрел на мощные, мелькавшие на уровне его лица икры Зинаиды, на её ляжки, тугими подушками выпиравшие из недлинных прозрачных чулок со стрелками. Прародительница смертных Сарра, спаси. Чулки были на подвязках, а сами подвязки исчезали в чёрных коррекционных трусах. Ну и что, что коррекционные? Не нужны ему тонконогие красотки в шёлковом белье. Неинтересны ему эти травленные перекисью, эпилированные холодные рыбёшки. Ему земную Зину надо!
Страсть эгоистична. Зато со страстью не заскучаешь. У неё ноздри раздуваются и огонёк горит в глазах. По большому счёту, страсти плевать на вас. И разговор её с вами будет короткий. Зато страсть − это свобода.
А любовь жалостлива. Любовь тихонько плачет, предлагая забрать ваши страдания себе. Эта зануда, жертвенности полная, будет следовать за вами, обеспокоенно заглядывать в глаза и предлагать то чай, то микстуру. И, что особенно раздражает, она ничего не требует взамен. Быть её объектом означает постоянное чувство вины. Хуже такого − только когда вы за кем-то с микстурой ходите и плачете, сами в любовь превратившись. Привязанность к другому − это одна из самых тяжких несвобод. Это плен, подвластность, подчиненность, рабство, узда, оковы, кабала.
Если б директор намекнул, Зинаида бы его на руки взяла, маленького, и баюкала, про серенького волчка напевая. Но ему хотелось просто сгореть, отполыхать дотла, опять возродиться в сладких муках в огне её необъятных бедёр и... уехать домой.
Гордая Зина глубоко в глаза никому заглядывать не собиралась. Поэтому – «лэссэ ву фэр, Милор». Что в переводе с французского означает: да здравствует свобода всех и каждого друг от друга. Без слёз обойдёмся. Ведь я всего лишь портовая девушка, Милорд... Тата-да-да-да-да!
Грех так кутить, когда страна голодает. Одним поздним вечером эти четверо выехали из банка и на скользкой дороге их мерседес лоб в лоб столкнулся с грузовиком. Маленького директора выбросило в окно, он скончался на месте. Тела водителя и судомойки, спрессованные вместе с конструкциями иномарки, спасатели достали через два часа, срезав крышу. А заведующая баром выжила − она застряла между креслами и подушкой безопасности. Но ногу ей пришлось ампутировать почти до колена. Выписной эпикриз состоял из непонятных терминов. Странно было прочитать в этой медицинской шифровке простые и, как показалось Зине, насмешливые слова: «История жизни. Вредные привычки отрицает. Контакту доступна»...
Вернувшись домой, Зинаида сдала комнату иногородним молодоженам. Они за ней ухаживали и ещё соседка по дому Ниночка иногда помогала. По ночам молодожёны любили друг друга − из-за стенки доносились звуки, будто крупная рыбина бьёт хвостом и плавниками, стремясь вернуться в родную стихию. Это подслушивание было единственным, что причащало Зину к жизни.
Когда жильцы съехали, она два дня просидела на кровати, подсунув подушку под культю и перебирая телевизионные каналы. Несуществующая ступня болела − Зинино тело не хотело осознавать потерю. Наверное, дерево так же гонит соки к недавно спиленной ветке, к старой памяти изумрудных листьев. А листья уже свернулись в трубочки, догорают в куче садового мусора.
На третий день Зина напилась водки, проглотила все таблетки, какие нашла в прикроватной тумбочке, включила Пиаф. Подумать только, Милорд, достаточно одного корабля, Милорд. Корабль уплыл, и всё кончено... Вы плачете, мой господин?
Это, без сомнений, была попытка суицида. Зина попала в психушку.
На этаж там вела тяжёлая дверь с глазком и пятью засовами, зато палаты были совсем без дверей. В женском отделении жались к стенам бездомные пенсионерки в своих когда-то домашних байковых халатах и анорексичные суицидальные молодухи. В мужском отделении пациенты в оранжевых брезентовых штанах − так наряжали потенциально буйных − тоже вели себя смирно. В мужском вообще чудеса творились: сумасшедшие хотели казаться нормальными, нормальные косили под дураков, но как-то однообразно, словно по медицинским учебникам они симулировали − без того танца фантазии, который свойственен настоящему безумию.
Большой шум случался только по вине Ушанки. Этот пациент был натуральным психом. На голове у него красовалась шапка из облезлого рыжего зверька, и снимать её он категорически отказывался. Если кто-то отбирал у него головной убор, Ушанка по-детски неутешно рыдал и, закрывая руками свою беззащитную лысину, кричал, что его мозг простудится. В конце концов доктора махнули рукой на чудака.
Хотя, возможно, Ушанка всё хитро рассчитал. Меховая шапка смягчала удары, а лупили Ушанку неоднократно. За чрезмерное любопытство. За то, что в больших количествах воровал и прятал под чужими матрасами алюминиевые ложки. За то, что сигареты без конца клянчил.
− Во что веруем? − Ушанка подсел со своей миской к Зине, когда та обедала у окна. Голос у него был несерьёзный, будто у Буратино, который старичком решил притвориться.
– Ни во что не веруем, − Зина недовольно покосилась на бледное одутловатое лицо Ушанки и стала смотреть на улицу, где на солнце загорала стая одномастных дворняжек.
− И в жизнь загробную не верите? − удивился он, шумно хлебая казённый суп с тонюсенькими ошметками курятины. Несчастная курица была жертвой взрыва, ножом так расчленить птицу невозможно.
− Там что... − Зина кивнула на потолок, − есть кто-то? − словно ждала сообщения о только что сделанном открытии. − Хотите сказать, моя душа существует?
− И-и-и, милая моя... Бабочка в коконе, и та подозревает, что у неё имеются крылья... Ну хорошо! Перечислите, кто вас любит.
Зина рассердилась: на него, а заодно и на себя, что попала к дуракам и теперь не может даже сбежать от одного из них.
− Мужчина, вы мне не даёте поесть спокойно.
Она потянулась было за костылями, но тут ей вспомнились снимки в кабинете директора банка − сам директор, его пышноволосая жена с померанцевым шпицем на руках, двое детёнышей. Под пальмами, на фоне океана, на лыжном склоне, на веранде ресторана, в бассейне. Смеются, смеются, смеются. Даже шпиц их рыжий улыбается... В компании этих семейных фотографий Ельцин на стене казался просто милым дедушкой.
− Никто меня не любит.
Набивший свой рот Ушанка обрадованно потёр руки, торопливо дожевал и попросил Зину перечислить самые яркие воспоминания.
− Не имею таких, − покорно призналась она.
− А если я предложу на выбор? Для релаксации − красивые уголки земного шара, океан, пляж с белым песочком. Для экстрима − восхождение на Арарат, сплав по реке Иркут. Амазония... Всё это есть в моей мемотеке.
Зина впервые улыбнулась, и глаза Ушанки блеснули.
− Я нескромно допускаю, − быстро зашептал он, осмотревшись по сторонам, − что уже сейчас Нобелевка мне обеспечена. Мой научный проект заключается в том, что можно пересаживать воспоминания от одних людей к другим. Вы представьте! Один человек пережил прекрасное и все смогут вслед за ним насладиться этими звуками, запахами, красками. И знания можно передавать. Трансплантация информации вместо пяти лет учёбы в институте, потом немного практики, и специалист готов... А полёты в космос! Мы станем соучастниками открытий и подвигов. У меня, кстати, есть знакомый космонавт, на «Салюте» летал. Подарил некоторые эпизоды − звёзды, яркие краски на фоне чёрного космоса. Не желаете?
− Ну вот, приехали, − пробормотала Зина. − Здрасте, женившись, дурак и дура...
− Что сказали? − не расслышал Ушанка.
− Я сказала: давайте, валяйте! Согласна на воспоминания космонавта! − к Зине на минуту вернулась былая бесшабашность. − Я, кстати, в день космонавтики родилась. Где там ваша мемотека?
− Да вот она, всегда со мной.
Ушанка снял с себя шапку, шустро нахлобучил на голову растерявшейся Зине и завыл таинственно:
– Начинаем трансплантацию воспоминаний. Раз, два, три... Ёлочка, гори!
Зина с отвращением сорвала с себя провонявший куревом головной убор. Ушанка подхватил его и, спасаясь от двух плечистых нянек, восьмёрками забегал вокруг столов.
– Опять, паразит, ложку украл! − крикнула одна из них, широко разводя натренированные руки, чтобы не упустить беглеца.
Зина посмотрела на свой стол − а ведь в самом деле украл...
Через неделю, проходя мимо неё по коридору, Ушанка заговорщицки подмигнул ей и похлопал себя по шапке:
– Копилка коллективной памяти!
Бред, конечно. Но, если уж суждено тебе было родиться в этом театре, отнесись с уважением к репертуару − драматическому, комедийному. Заодно к реквизиту присмотрись. Ружьё обязательно выстрелит, вода в стакане будет выпита, постель − смята, а стоявшая в углу сцены бутафория окажется вдруг машиной времени, которая издаст нездешний и никому кроме тебя не слышный гул, замигает невидимыми огоньками и помчит тебя, куда ты совсем не собиралась...
Зине несколько ночей снились странные сны, пересказать их было невозможно. А однажды днём, уже дома, допивая кофе, она вдруг вспомнила себя в невесомости, в спальном мешке, на космической станции. Надо было завинтить гайку на приборе, и она как раз собиралась это сделать − у мешка были прорези для рук.
Потом она испытала и вовсе невероятное. Ослепительный свет − ни огня, ни взрыва, ни пожара. Свет проникает на станцию через непроницаемые бортовые стенки. В иллюминатор виден человеческий силуэт размером с авиалайнер. Проплывающий рядом со станцией огромный человек с прозрачными крыльями и нимбом смотрит на Зину с такой любовью, что ей хочется разрыдаться от благодарности и спросить: кто ты, прекрасный незнакомец? И почему так добр ко мне?
– Я, между прочим, за безногой тут ухаживаю, грязь за ней вожу, − это соседка Ниночка жалуется кому-то по телефону.
Костыли... И окна квартиры как иллюминаторы. Космонавту Зине обязательно надо выйти в ставший опасным мир. А ещё кухню надо привести в порядок, плитки отваливаются.
Для ремонта она наняла Мишу.
Дальше история будет о том, как от безысходности прибились друг к другу два обездоленных человека, инвалидка и гастарбайтер.
Она наврала ему про возраст, убавив себе восемь лет. Он поведал ей свою жизнь. Работал на оборонном заводе, пока всё в большой стране не развалилось. Потом на заработки в Россию ездил, а жена загуляла, стала наркоманкой. Дети сгорели в доме из-за телевизора...
Тогда Зина рассказала ему про космос и про ангела.
– Он исчез и так грустно стало.
– А какое лицо у него было?
– Он улыбался. Но не так, как мы, а с восторгом, понимаешь?
– Не-а. Покажи.
Зина улыбается. Миша хохочет.
Ночью он гладил её бережно, словно боялся принести изувеченному женскому телу новые страдания. Последний раз Зина чувствовала себя такой беззащитной и одновременно защищённой только в детстве. А ещё ей вдруг стало очень-очень жалко себя и Мишу. Борясь с этой слабостью, она бестактно спросила:
– Когда у тебя последний раз любовь была?
– Давно. Как развёлся, ничего не хотел...
Вскоре Миша устроился ремонтировать богатую квартиру в Подмосковье. Хозяйка капризничала, бригадир обманывал, и только штукатур по фамилии Попеску сочувствовала Мише. У этой Попеску − ни морщинки под глазами, грудь мягкая и глаза бархатные, как июльское небо в полночь над родной Рыбницей.
– Михаил, ты скажи своей Зине, что к тебе сестра приехала. Мы с тобой у неё жить вместе начнём.
Миша истуканом замер в пыльных объятиях штукатурщицы.
– Не, я Зинку обманывать не буду.
Бригадир, спускаясь со стремянки, заржал.
– Дурак ты нищий. Нужен что ли будешь своей Зинке, когда она на ноги встанет? Нормального найдёт, а тебя мокрой тряпкой погонит.
Домой Миша пришёл с разбитым носом.
Другой работы не было. Решили обменять квартиру на меньшую.
– Зинаида Сергеевна, зачем вам Москва? Берите уютный домик под Вереёй. Гарантирую свежий воздух в ваших лёгких и кучу денег у вас в кармане. Ну что, отметим такое решение? − предложил риелтор, разливая по стаканам принесённую с собой водку.
Миша даже не пригубил спиртное. Этот человек показался ему страшным, как самая чёрная ночь, в которую душегубы выходят на свой кровавый промысел...
– Женщина, он же вас использует! Его депортировать надо! − кричал риелтор, хватаясь за притолоку, и грозил Мише. − Я тебе, гад, припомню. В лесу зимой наручниками сам себя к дереву пристегнёшь, а ключик выбросишь!
Москва стала в то время гиблым местом. Квартирный вопрос не столько портил москвичей, сколько убивал их, а жестокосердая столица словно не замечала потерь. Постоянно прибывающие провинциалы наполняли её своей энергией, даже говор новый у Москвы появился. И внешность поменялась. Вроде вчера ещё была твоей задушевной знакомой, а сегодня ведёт себя, как ушлая бизнес-баба: фасады увешаны рекламными щитами, на первых этажах казино сверкают огоньками, углы облеплены ларьками.
Приезжие не брезговали никакой работой. Столица не стеснялась этим пользоваться. Самые удачливые из них расселись в офисах, принялись листать на досуге глянцевые журналы про ритмы мегаполиса, издаваемые для них другими провинциалами, и через англоязычную газету поздравлять друг друга: «Happy birthday, Sasha!» − как раз под объявлениями проституток...
Ночь за окнами белеет, становится недолгим зимним днём, и я тоже вижу себя летящей над землёй − над заснеженными полями, по московскому небу, мимо куполов Блаженного, над крышей «Националя», над усталым Ломоносовым с голубем на голове. В моей Москве пестрит шарфами и звенит голосами каток на Чистых прудах, и в комнатах с высокими потолками бабули дымят сигаретками, допивая кофе из фамильного фарфора, и тявкают вредные собачки под их руками, и две школьные подруги на свежем морозце неспешно меряют шагами отлогие переулки Ивановской горки...
Собрав кое-что из старых безделушек, Зина отправила Мишу на блошиный рынок. Там на цепи сидел пьяный медведь и шныряли в толпе юркие беспризорники. Обнищавшие профессора палеонтологии скучали рядом со своим товаром: навсегда закрученными в рожок аммонитами, рогатенькими трилобитами, чудовищными ракоскорпионами и зубами древних акул. Гуманитарная дама читала «Новый мир» над вышитыми платочками. Продавцы разложенной на асфальте звёздной меморабилии пили чай из термоса и, поджидая покупателей, играли в шахматы.
От одного развала к другому деловито переходили остроглазые интуристы, по дешёвке скупая бронзовые бюстики Ленина, досаафовские значки и прочие артефакты континента, который раскололся и ушёл под воду. Это ж надо, вчера ещё непотопляемым казался. А сегодня − где он? Только последние пузырики прорываются на поверхность да мусор всплывает: пёстрый тряпочный скарб, вымпелы какие-то − золотом по красному, антикварная рухлядь, старые книги, древние жестянки из-под монпасье, расчленённые пластмассовые пупсы с руками на длинных верёвочках...
Законы небесной механики работают медленно, зато верно. Продавший Зинины вазочки Михаил сделал несколько кругов возле меморабилии и − была не была − азартно поторговавшись, купил Зине подарок.
– С днем космонавтики!
– Все деньги потратил, − расстроилась Зина. − Я в него и не влезу.
Вечером они сидели на тахте, рассматривая покупку.
– Зин, а вот интересно, что космонавт там чувствует.
– Свободу. От всех земных хлопот. И ещё головную боль он чувствует из-за невесомости, − ответила Зина.
– А как они там на космической станции чай заваривают? И одежду как стирают? И чем они предметы к стене прикрепляют?
– Считаешь, я всё это теперь знать должна?
Да... Вопросов больше, чем ответов.
У находящихся в космосе − то же. Мимо проплывают на чёрном фоне звёзды, планеты, и ты хочешь понять: ведь кто-то это чудо создал, кто-то всем этим движением управляет?
А Земля так близка. Кажется, её можно потрогать и ладони намочить в океанах. И как на этом голубом сияющем шаре умещается целый мир с лесами, пустынями, реками, деревнями, городами? В городах − красивые квартиры, где на туалетных столиках пузатятся разноцветные дорогие парфюмы и играют лучиками ещё тёплые, только что снятые с женских пальчиков кольца, и в холодильниках замечательная еда − сыры, нарезки, оливки, у которых в пупочках спрятаны пряные анчоусы; и бутылки пива, штабелем холодеющие на нижней полке. И ещё все эти шали, платья, лёгкие шубы в благоухающих шкафах, туфли с разной высоты и остроты копытцами. И мобильники, вибрирующие от эсэмэсок: «Поужинаем где-нибудь?», «А может, в театр?»
И есть на Земле некрасивые вещи, страшные вещи. Набухшие окурки в стакане, шприцы и жгуты рядом с ложкой, в которой приготовлен наркотик. Кровавая жестяная окрошка на обочине дороги, ещё минуту назад бывшая быстрым и сияющим автомобилем. Больничный контейнер с ампутированными конечностями. Дымящийся остов дома. Два маленьких гроба возле вырытой могилы.
Что будет, если материальный мир вдруг распадется на атомы, завихрится и исчезнет в неожиданной космической воронке? Наверное, останется нематериальное, не поддающееся вычислениям. Наверное, оно будет выглядеть как маленькие светляки, тянущиеся друг к другу. Когда один светляк слабеет, мерцает и гаснет, почти сливаясь с сумрачной небылью, другие светляки спешат поделиться с ним своей невеликой силой.
И над всем этим − проникающий до самых печёнок голос (звук, он ведь нематериален?). Пиаф поёт о том, что не надо бояться чужого тепла, что корабли не только уплывают, но и возвращаются в свои морские и космические гавани и что счастье приходит, когда ты уже забыл о нём.
– Миш... Хочу тебе одно признание сделать. Я ведь возраст свой убавила.
– Да знаю я уже...
– А вот скажи, ты никогда не думал, что мы могли бы встретиться лет десять назад?
Спросив, Зина представила малышей с волосёнками, пахнущими мёдом и молоком. Эти доверчивые человечки топали по дому и задавали тысячу вопросов маме и папе − ей с Мишей.
– Ты б на меня тогда не посмотрела, − махнул рукой Миша. − Москвичка, фу-ты ну-ты.
– Не фу-ты ну-ты, а специалист по беспилотным летательным аппаратам. Мы с тобой ещё ракету построим.
– Зин... Неужели псих тебе и это... пересадил?
– Пересадил, пересадил! И красный диплом нарисовал! Вон в ящике лежит, можешь посмотреть! − развеселилась она.
В тот день Зина загадала желание. Ничего особенного не попросила, ей просто захотелось быть рядом с Мишей через пять лет и через десять.
Пожалуйста, ну пожалуйста, давайте, Милорд, ведь будущее полно сюрпризов...
Через десять лет появятся бионические протезы.
Получилось, Милорд!
Купленный в Измайлове скафандр будет оценён на солидном аукционе в сумму со многими нолями.
Ещё, Милорд!
Атлантида вдруг передумает лежать под водой и, устроив небольшие цунами в обоих полушариях, поднимется на поверхность.
Браво, Милорд!
Известный космонавт выступит по телевизору.
– Видели ли вы ангелов в космосе? − спросят его из зала, а Зина у себя на кухне сделает звук погромче и закричит:
– Миш, ты только послушай! − чтобы вместе с мужем замереть перед экраном.
Космонавт ответит не сразу. Он сначала посерьёзнеет, потом рассмеётся.
– Конечно, видел.
И переведёт разговор на другую тему.

читать
Комментарии:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Рейтинг@Mail.ru